"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Я их не звал, — проговорил Ивар. — Восемь лет.

— Знаю. Я тоже их не звала. Я открыла воротца. Они сами.

— Ты понимаешь, что ты сделала.

— Понимаю. Я вывела твоих мёртвых на дуб при Совете. Завтра их увидят все, и Совет тоже, и когда суд кончится, Совет будет знать их в лицо. — Она сказала это, как цену: без стука и без звона. — Они это понимают. Мельничиха пришла с мукой. Она муку из дому взяла, потому что назад не собирается. Они решили сами. Уехать или остаться, тут это всегда решает тот, кого увозят. Ты сам так учил. У ворот, каждого.

Он не ответил, и она поняла, что он услышал. Кивнул, наверное: кивка через дверь не видно, но его кивки она полгода слышала через двор, а тут была всего лишь дверь.

— Завтра я скажу имя.

— Зачем?

— Чтобы тебя судили за живых, а не за меня. — Она повернула голову, щекой к дереву. Дерево было тёплое с той стороны. — Совет хочет судить тебя за меня. За чужой Знак, который ты знал с первого дня и пустил в свои стены. Это их лучший лист, у них всё на нём сходится. Если я назовусь сама, раньше, чем они меня назовут, листа нет. Разоблачать нечего, я разоблачилась. Останутся живые. За живых пусть и судят. Живые у нас лучше бумаг.

— Совет тебя уточнит.

— Меня уточнял Дейрус кольцом, при всех, дважды. Ничего не вышло: у меня кровь тихая, так не бывает. — Она пожала плечами, хотя никто этого не видел. — Кер за меня ручается до приговора. После приговора будем считать после приговора. Я так всю жизнь считала. Пока не подводило. Ну, почти.

За дверью что-то негромко стукнуло об пол: он, кажется, тоже привалился к косяку. Они сидели спиной к спине через дверь, и утро было завтра, и до него было ещё далеко.

— Кер спросит тебя при всех. Это её обряд: имя, дом. Что ты скажешь про дом?

— Правду. Ты не думал, что я умею?

— Я думал, что ты не захочешь. — Он помолчал. — В деле Ренна Сола был адрес. Не столица. Дом над водой, в Лиар-у-Реки. Я читал это дело дважды, осенью и зимой. Ты там жила.

Она ответила не сразу. Не потому, что надо было решать: она уже сказала «правду». Потому что за три года улицы и полтора года в этих стенах никто не спросил у неё этого так. Ивар спросил, как спрашивал про дрова: где и сколько. Как медяк положил.

— Жила. С девяти лет. Меня из приюта взяла хозяйка, Элла. Приют в Дальних, если тебе нужно место. Восемь лет мне было, когда я туда попала. Родители исчезли ночью, а я нет. Больше я про них не знаю ничего, и не спрашивай, я бы уже ответила.

— Не спрошу. — Голос через дверь не изменился. — Почему ушла?

— Из приюта?

— От Эллы.

Вот оно. Она знала, что он спросит это, знала с той минуты, как он сказал «над водой», и всё равно, когда спросил, у неё ничего не дрогнуло, и слёз не было: слёз у неё не было всю зиму, и начинать при спящих вежливых она не собиралась. Просто стало пусто и слышно, как в аудитории, когда вынесли последнюю скамью.

— Там мне ставили миску первой. Не лишнюю. Мою. Ты знаешь, что бывает с домом, где ставят миску такой, как я? Я знаю. Я это видела в восемь лет, только тогда платили за меня родители, а я не поняла. В шестнадцать я поняла. И ушла. Ночью. Не прощаясь, потому что если прощаться, тебя удержат, а за удержанных платят. Я ушла, чтобы за меня никто не платил. Вот и всё. Не спрашивай, откуда я это выучила. Ты в тот вечер у воротец сказал: улица. Нет. Улица учила брать. Уходить меня учил тот дом. Дом, где ставили миску.

За дверью молчали, и она подумала, что вот сейчас он скажет то, что говорят: «мне жаль» или «понимаю». Он не сказал. Он сказал другое, у самой двери, так, что дерево снова стало тоньше:

— Здесь тоже ставят миску.

— Здесь пропажу заметят. Ты сам сказал.

— Заметили. Я заметил в первый же раз, у столбов. Со второго раза я тебя жду. — За дверью помолчали недолго. — С третьего не отпускаю.

Она закрыла глаза и открыла. Галерея была та же, лампы линяли те же, вежливый спал под кошкой, и ничего вокруг не сдвинулось, хотя очень, очень могло.

— Не отпускаешь, — сказала она. — Ладно. Только ты не один тут решал. Я себя тоже не отпустила, и раньше тебя. У воротец, когда ты меня поймал за руку, я уже никуда не шла: стояла и держала сама. Всю жизнь я уходила первой. Уйдёшь первой — будет плохо, зато по-твоему и одной, а это, я тебе скажу, полдела. Теперь так не выйдет. Завтра может выйти плохо. После приговора может выйти хуже. Ну и пусть выйдет. Плохо мне бывало, и всегда одной. А теперь будет с тобой.

Он не ответил.

— Мне так больше нравится, — прибавила она, чтобы он не думал, будто она жалуется.

— Мне тоже.

— Завтра я не совру, — выговорила она двери. — Это тебе. Шесть слов. Тай меня этому научила в первый год, за прачечной. Своим можно не говорить. Своим нельзя врать. Ты свой. Завтра при Совете я не совру ни слова: ни про имя, ни про дом, ни про то, из-за кого осталась. Ты это узнаёшь первым, до Совета. Так положено.

За дверью молчали так долго, что она успела перебрать: не расслышал, уснул, не станет отвечать. Ни одно не годилось. Он не спал, дверь была в ладонь толщиной, а молчал он всегда перед тем, как сказать.

— Я боюсь, — сказал Ивар. Тихо: он и злился тихо, и от этого всегда выходило хуже.

Просто, без «адептка Сол», без слова дня: два слова через дверь, каких за все их зимы он не сказал ей ни разу, и она поняла, что это и было слово на