"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Никандр посмотрел на поварню. Потом на неё. Видно было, как он честно ищет и не находит: человек, который ничего не записывает и потому помнит всё, стоял и не мог вспомнить, кто подавал ему миску вчера.

— Вот об этом я и говорю. — Айра пожала плечами. — Его не запоминают в лицо: ни в городе, ни на дороге, ни в лагере. Он сегодня выйдет в город, походит и поспрашивает, и никто потом не скажет, что кто-то спрашивал. Одного из этих одиннадцати он знает, где искать. Тот знает следующего. Кого найдут, тому скажут: суд. Дальше каждый решает сам, идти или нет. Заставить их никто не может.

— Хорошо. Но у ворот стража Совета. Как они войдут?

— В ворота им нельзя. — Это она сказала прямо, потому что было не время говорить криво. — Стража Совета всех, кто входит, записывает и спрашивает, кто такой. Если Совет увидит хоть одного из них раньше суда, до помоста этот человек не дойдёт: его посадят в карету и увезут, как увезли Вика. Значит, до суда их не должен увидеть никто из Совета. Есть задние воротца за кладовыми. Есть Гурт с телегой, он их привезёт тропой снизу. Есть ночь. А до суда они посидят у Марги в поварне, туда Совет не ходит.

Никандр помолчал, потом кивнул, один раз, и это был кивок человека, который не записывает и потому помнит.

— Я их не видел, — уточнил он. — Если спросят, я о них не знаю.

— Не знаете. Увидите их на помосте, как все.

Он ушёл к Корпусу, а она осталась стоять у помоста, где Брек в эту минуту поднялся на настил и пошёл по нему, вдоль, тяжело, всей ногой, как ходил по плацу. Дуб под ним не сказал ничего. Брек дошёл до края, развернулся, прошёл обратно, топнул у самого борта, где стоял Серак, и объявил:

— Держит.

— Дуб, — отозвался Серак. Не в ответ: так называют по имени.

Держит. Дуб глупых не любит, а умных, выходит, терпит. Скоро на этот дуб встанет Совет со своими стульями, и Ивар без стула, и я. Держи, дерево. Сколько потребуется. Больше от тебя никто не просит.

Ключ от воротец Скарб выдал ей днём, не спросив зачем: кто там ходил три ночи, того замок помнит.

Воротца были те же, задние, для подвод, в стене за кладовыми, и тропа за ними та же, вниз, к дороге, и Гурт был тот же: телега на полозьях, Ягода под попоной, усы в обе стороны, как вывеска. Он поднялся тропой в темноте без фонаря и остановил Ягоду у самых воротец, и Ягода фыркнула Айре в лицо тёплым паром.

— Хозяйка, — окликнул Гурт с козел. — Двоих привёз. Стало быть, принимай.

— Кто?

— Кого нашёл. Тот сказал: везти. Который, не помню, а сказал. Я вожу. — Он кивнул назад, на телегу. — Этот сидит, эта лежит. Говорит, поясница. У неё не поясница, у неё мешок с мукой. Я ей говорил: не бери, а она говорит: без муки не поеду.

С телеги слез человек. Не молодой, не старый, седой до белизны, и седину эту Айра узнала раньше лица: во дворе так и звали одного, Сивым, и Марга при ней сказала про него однажды, у котла, «так он же помер, лет восемь как». Он помер восемь лет назад по бумаге, и с тех пор его тут видели, во дворе, при дровах, пока не приехал дом Кер. В ту ночь он ушёл через эти самые воротца, не сказав ей ни слова. Теперь он вернулся теми же воротцами и стоял на снегу, оглядывая стену, кладовые и крышу поварни: без него тут, конечно, всё покосилось.

— При мне дров так не клали, — сообщил он. Первое, что сообщил.

— При вас клали лучше?

— При мне клали хуже. — Он поглядел на неё, узнал, кивнул. — Ты меня искала. Тогда, весной.

— Искала.

— Нашла бы, если б я хотел. Теперь я захотел.

Второй с телеги слезла женщина, молодая, широкая в плечах, в тулупе, с мешком на плече, который она держала, как ребёнка, и мука была у неё на бровях, на рукавах и, кажется, в голосе.

— Мне сказали, тут судят за меня, — сообщила она Айре, будто пришла наниматься. — Что я умерла. Восемь лет как. Ну так я пришла. Пусть судят при мне.

— Вас как звать?

— Мельничиха. Другого имени мне не выписывали, а своё я на мельнице оставила, оно там нужнее. — Она перехватила мешок. — Куда муку?

— К Марге.

— К Марге, — повторила мельничиха с одобрением человека, который знает, что мука без хозяйки пропадает. — Веди.

Айра повела, и вот тут, у воротец, на снегу, между Ягодой и стеной, она сделала то, чего не делала три года ни с одним человеком, с которого что-нибудь брала. Того, чего не сделала в переулке за красильней и о чём потом жалела один раз в жизни, зато крепко. Она посмотрела им в лица. Обоим, долго. Седому и мучной. Она смотрела и запоминала: складку у рта, бровь, которая выше другой, шрам на переносице у него, родинку у неё, руки у обоих. Эти лица надо будет знать. Их выведут на дуб при всём Совете, и она должна будет сказать себе про каждого: этот, живой, я его видела.

Правило было хорошее: не смотри, кого обчищаешь, легче жить. Оно кормило её годами. Сегодня она его нарушила, потому что не обчищала. Сегодня она, наоборот, отдавала, а это, как выяснилось, требует смотреть в лицо. Никто ей об этом не говорил. Она бы, к слову, и не поверила.

Марга приняла их у двери поварни, с половником, без удивления: удивляться на своей кухне она считала лишним расходом.

— Так ты же помер, — заметила она Сивому.

— Помер, — согласился Сивый. — Лет восемь. Миску дашь?

— Мёртвым не даю.

— А живым?

— Живым даю. — Марга отступила от двери. — Заходи. Впишу.

И вписала: сняла с гвоздя у косяка лист едоков, послюнила карандаш и дописала