Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Куда ни посмотри, везде стояли лекари, все до единого, если не считать пары Никиных подруг со скорой. А барона фон Штальберга, приславшего корзину цветов и открытку с витиеватым поздравлением, не было. У него оказались дела во Владимире.

У дальней стены, возле окна, стояла группа лиц, чьего расположения друг возле друга на свадьбе я никак не ожидал.

В строгом тёмно-бордовом костюме, дорогом и безупречно сидящем, с ниткой жемчуга на шее, стояла Анна Витальевна Кобрук. Рядом неуютно переминался Корнелий Фомич Мышкин в гражданском. Серый пиджак висел на худых плечах мешковато, галстук был завязан узлом, выдававшим человека, надевающего галстук раз в пятилетку, и весь его облик источал специфическую неловкость.

Третьим в этой кучке стоял Игорь Степанович Шаповалов и просто сиял. Широкие плечи развёрнуты, подбородок поднят, и на обычно суровом лице застыло выражение отеческой гордости, которое он даже не пытался скрыть.

Трое переговаривались вполголоса, склонив головы друг к другу. Со стороны это выглядело не как свадьба. Это выглядело как консилиум перед сложной операцией. Не хватало только рентгеновских снимков на стене.

Чуть поодаль от этой тройки, у колонны с искусственным плющом, стоял Денис Грач. Выглядел он так, словно только что сошёл с обложки медицинского журнала. Лицо его хранило привычное отстранённое, чуть аутичное выражение, и внимательные, холодные глаза медленно сканировали толпу, перемещаясь от одного гостя к другому с цепкостью диагностического аппарата.

Я был готов поставить зарплату: прямо сейчас он мысленно ставит диагнозы каждому присутствующему. Поймал его взгляд. Грач едва заметно кивнул. Одним движением подбородка. Я кивнул в ответ. Между нами не требовались слова. Всё было сказано в процедурном кабинете три дня назад.

Ближе к центру холла расположилась моя команда.

У Тарасова в костюме явно что-то не сходилось. Пиджак натягивался на спине, рукава заканчивались на два сантиметра выше запястий, и воротник рубашки он расстегнул на верхнюю пуговицу, потому что застегнуть не смог физически. Стоял он, расставив ноги, засунув руки в карманы, с видом человека, поставленного охранять вход.

Рядом с Тарасовым стоял Захар Петрович Коровин в старом, но отутюженном до хруста пиджаке, с белым платочком, сложенным треугольником и торчавшим из нагрудного кармана.

Александра Зиновьева сегодня была в элегантном тёмно-зелёном платье с высоким, строгим воротом. На её обычно непроницаемом лице присутствовало нечто, отдалённо напоминающее удовольствие. Волосы она собрала в безупречную французскую косу. Зиновьева даже на свадьбу пришла в рабочем режиме: элегантна, собрана, готова к любым неожиданностям.

Чуть позади Коровина стояла Лена Ордынская, тихая, бледная, в светлом платье и с распущенными волосами. Сегодня она выглядела какой-то непривычно молодой женщиной, надевшей праздничное платье и сделавшей причёску, и от этого казалась хрупкой и неожиданно красивой. Она смотрела в сторону зала, где Ника проверяла расстановку стульев.

В этот момент Тарасов и Зиновьева отошли к столику с шампанским, переговариваясь вполголоса, и Коровин остался рядом с Ордынской один на один.

Коровин не повернул к ней головы. Смотрел прямо перед собой, в никуда, руки сложил на груди и заговорил негромко.

Ордынская сжала кулаки на его слова, и я видел это со своего места: побелевшие костяшки, вздувшиеся сухожилия на тонких запястьях. Лицо её не дрогнуло, губы остались сжатыми, спина прямой, и держала она себя усилием воли.

Коровин молча кивнул, не сказал больше ни слова. Он знал, что этого достаточно. Сказано и услышано главное, остальное, дело времени.

Я отвёл взгляд. В этой сцене мне места не было, и комментировать её я не имел права. Единственное, что мне оставалось, это запомнить и быть благодарным за всё. Я знал, что Ордынская ко мне испытывает. Но теперь, увидев, мою свадьбу и ее реакцию, я понял, что она меня отпустила. И это хорошо. Мудрая девочка.

— Илья!

Молодой взвинченный голос прозвучал из-за спины, и я обернулся.

Передо мной выросли хомяки, ординаторы, превратившиеся из робких первогодков в подающих надежды специалистов.

Максим Фролов шёл первым, в костюме, купленном явно наспех: рукава чуть коротковаты, узел галстука съехал набок. За ним семенил Славик Муравьёв. Оба очень нервничали.

— Илья! — повторил Фролов, останавливаясь передо мной и вытягиваясь по струнке. — Мы… мы хотели поздравить вас с бракосочетанием, официально, от всего отделения.

Муравьёв кивнул, достал из кармана пиджака сложенный вчетверо листок и развернул его дрожащими руками.

— Мы подготовили, — сообщил он торжественно, откашлялся, посмотрел в бумажку. — «Дорогой Илья Григорьевич. Желаем вам и Веронике Сергеевне стойкого синусового ритма в семейной жизни…»

Фролов толкнул его локтем.

— «…нормальных показателей давления в трудных ситуациях, — продолжил Муравьёв, покраснев до кончиков ушей, — стабильной гемодинамики в быту, хорошей перфузии во всех… э-э… жизненно важных…»

Он запнулся, перечитал строчку, покраснел ещё сильнее и судорожно свернул листок.

— В общем, счастья вам, здоровья и всего наилучшего, — выпалил он на одном дыхании, и Фролов рядом энергично закивал.

Я рассмеялся искренне, от души.

— Спасибо, ребята, — сказал я, пожимая руку Фролову, потом Муравьёву. — Синусовый ритм в семейной жизни, это лучшее пожелание, какое я слышал сегодня. Серьёзно.

Муравьёв просиял, Фролов рядом с видимым облегчением выдохнул, и оба переглянулись и отступили в толпу, толкая друг друга локтями и шёпотом споря о том, стоило ли зачитывать текст про перфузию.

Из зала вышла Кристина и махнула рукой.

— Все готово. Можно заходить.

Сергей Петрович Орлов появился в холле за десять минут до церемонии.

Он шёл медленно, осторожно ступая по ламинату, и при каждом шаге слегка придерживался за стену, это была привычка, оставшаяся после месяцев, проведённых между ментальным паразитом и больничной койкой. Он был одет в тёмный костюм, явно извлечённый из дальнего угла шкафа. Складки на пиджаке не до конца разгладились, и галстук был завязан старомодным широким узлом, вышедшим из моды лет пятнадцать назад.

Но выглядел он хорошо, впервые за долгое время. Лицо порозовело, плечи расправились, в глазах вернулась ясность, затянутая было мутной плёнкой ментального контроля. Серебряный и его люди сделали свою работу. Паразит был извлечён, закладка снята, когнитивные функции восстановились. Провалы в памяти остались кусками на ткани сознания, но в остальном Сергей Петрович снова стал собой, отцом, человеком, живым.

Ника увидела его первой. Остановилась посреди холла, на секунду прижала ладонь к губам и пошла навстречу. Обняла крепко, молча, уткнувшись лицом ему в плечо. Сергей Петрович обнял дочь одной рукой, второй неловко погладил по волосам, стараясь не сбить причёску, и над её головой посмотрел на меня.

Тяжёлый, трезвый взгляд мужчины, выдающего замуж единственную дочь, давил