Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Он выдохнул, и пар осел на стекле, запотев в центре.

– Я не буду отрицать. Всё, что было, умерло, – произнёс он.

Он поднял скальпель, поднёс его к себе, к отражению. Лезвие искажалось в стекле, словно это был не инструмент, а зуб – колющий, нечеловеческий.

– Не навреди… – выдохнул он. – Эта формула была вирусом. Её вшивали в нас, чтобы мы не могли отвечать. Чтобы не могли бить. Чтобы ждали. Терпели. Думали.

Он провёл лезвием по зеркалу. Раздался тонкий писк. Ещё одна трещина прошла через переносицу.

– Но я больше не врач, – сказал он.

– Я – скальпель, – произнёс он.

Он шагнул ближе, его лицо оказалось вплотную к стеклу.

– Волков, – начал он.

– Ты думал, я умру в камере? Ты записывал, как меня били? Смеялся, когда я кашлял кровью? А теперь ты не знаешь, где я. Правильно. Потому что меня уже нет, – сказал он.

– Петров. Ты брал чужое и говорил: «Мы же коллеги, мы же команда». Команда не вонзает нож в спину. Но я покажу тебе, как это ощущается, – продолжил он.

– Анна… ты не враг. Не каратель. Ты просто слабость. И это хуже. Слабость – как трещина. Она всегда ломается первой, – сказал он.

Он провёл пальцем по стеклу. Остатки крови от обожжённых суставов оставили след.

– Михаил. Ты был со мной. Знал. Молчал. Как архив, – произнёс он.

– Геннадий. Голос за спиной. Подписавший бумагу. Только шёпотом. Всегда шёпотом. А теперь будет тихо, когда я встану над тобой, – сказал он.

– Политрук. Всё по инструкции. Всё по уставу. Без эмоций. Без вины. Я дам тебе устав. Новый. На коже, – продолжил он.

– Лейтенант. Ты отвёл глаза. Всего лишь. Не ударил. Не крикнул. Просто сделал вид, что меня не слышал. Это и есть твой приговор, – сказал он.

– Дед… – произнёс он.

Он замолчал.

– Дед. Это ты научил меня держать руки спокойно. Не дрожать. Не поддаваться эмоциям. «Жертва – не поражение, а путь». Нет. Жертва – это удобство. И я больше не буду ею, – сказал он.

Он резко ударил ладонью по зеркалу. Раздался треск. Большой кусок стекла откололся и упал на пол с глухим звуком. Осталась верхняя половина лица – один глаз, перекошенный трещиной.

– Я даю клятву. Свою, – произнёс он.

Он поднял скальпель обеими руками, как хирурги перед операцией – на уровне лица.

– Клянусь, что не прощу. Что не забуду. Что каждый из них будет обработан, вскрыт, изолирован, – сказал он.

– Мой диагноз – месть, – продолжил он.

– Моя терапия – клинически точна, – добавил он.

– Анестезии не будет, – завершил он.

Он опустил скальпель. Посмотрел на обломок зеркала под ногами.

– Операция начинается, – произнёс он.

Вдали снова залаяла собака. За окнами серело. В этом бледном, тусклом рассвете никто не мог отличить начало дня от конца. Но Демьян уже знал: для него день начался. И он режет.

Глава 18: Первая вспышка

Тусклая лампа под потолком покачивалась на длинном, уже потрескавшемся проводе. Свет от неё был нерешительный — жёлтый, грязноватый, пятнами ложился на стол, покрытый зелёным сукном, которое в нескольких местах истёрлось до древесных волокон. На этой поверхности груда бумаг, кое-где с жирными пятнами, уголки которых поднимались от сырости. В комнате стоял запах дешёвого табака, пота, пыли и старой бумаги, всё это смешивалось, врезалось в нос, будто ты оказался в архиве, где давно не было сквозняка. Кто-то за спиной коротко кашлянул — сдержанно, но резко, воздух вздрогнул.

Он выбрался из тесного подвала, на секунду ослепнув от резкой перемены света. Перед ним раскинулись два барака: один пустой, с покосившейся дверью, другой — плотно заколоченный фанерой, чёрные провалы выбитых окон замазаны грязью. Вдалеке, где-то за пределами видимости, выл сигнал — в этом глухом, металлическом звуке угадывался то ли вой сирены, то ли затяжной лай, но не было ни сил, ни желания разбираться, кто его издаёт.

Дым стелился низко по земле, разрываясь тяжёлыми клочьями — запах палёной древесины, сладковатый, с примесью гари, вползал под одежду. Воздух был влажный, тяжёлый, будто наползла осенняя мгла. Под мышкой он нес тетрадь — перепачканную, по краям обожжённую. В другом кармане, оттягивая ткань, лежали два скальпеля: один острый, блестящий, другой — затупленный, покрытый налётом ржавчины.

Он прислонился к фанере, подглядывая сквозь щель. На улице двое мужчин: один стоял, в зубах папироса, обрывки дыма разлетались ветром. Второй сидел на обшарпанной деревянной ступеньке, ссутулившись, одной рукой сжимал грудь, а другой пытался нащупать что-то в кармане, вполголоса ругаясь, будто спорил сам с собой.

— Эта гарь… Лёгкие сдавило, будто уксусом их залили, — пожаловался сидящий.

— Пей воду, что ты медлишь? Вон, в котелке была, — ответил стоящий.

— Да где она? Я её пролил. Руки дрожат, — возразил первый.

Демьян прижался к стене. «Охрана? Или санитары? Нет, лица незнакомые. Не военные. Может, рабочие?» — подумал он.

— Я говорю, он сбежал, понимаешь? Прямо из архива. Всё горело, а он — как чёрт, в халате, обгоревшем. Я видел, клянусь, — продолжил стоящий.

— Видел ты… У тебя зрение, как у крота после смены, — скептически заметил второй.

— А ты думаешь, если сейчас всех поднимут, тебя это не коснётся? Он же сожжёт и больницу, и управление, и нас заодно, — настаивал первый.

— Зачем ему мы? — удивился сидящий.

— Он ненормальный. Он… Он не отводил глаз, когда его били. Я видел. Сидел с нами, а потом — тишина. А теперь всё горит. Думаешь, совпадение? — спросил первый.

— Думаю, да, — лаконично ответил второй.

Наступила пауза. Демьян медленно выдохнул, шумно, уткнувшись в рукав. Ему казалось, что дым прошёлся по рёбрам, словно наждачной бумагой.

— Его найдут, — произнёс сидящий. — По следам, по журналам. Собаки учуют. Они же не слепые, у него наверняка ожоги. Он далеко не уйдёт.

— А если уйдёт? — с тревогой спросил стоящий.

— Хватит. Пошли в ангар. Если нас проверят и найдут здесь, потом не оправдаемся, — решительно сказал второй.

— Слушай, а если он с ними? С верхами? — предположил первый.

— Ты глупый? Он в халате. Врач. Обычный. Только с мозгами. Таких как раз