"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Из целой кладки, в двух шагах от пролома, поднялся по пояс голый призрак.

Айра к этому давно привыкла и даже не оглянулась лишний раз. Он оглядел носилки, корыто, Тобба с двумя камнями и Скарба, который стоял над всем этим с видом человека, у которого сто девять и ни одним больше. И на лице у него сделалось выражение, какого Айра не видела ни разу за полтора года.

Он был доволен.

— Стена, — сказал призрак с чувством. — Наконец-то стена. Я это говорил зимой. Я говорил: дыра. Меня, разумеется, никто не слушал.

— Слушали, — сказала Айра. — Скарб считал.

— Считал он, а говорил я. — Призрак пошевелил бровями. — В моё время, между прочим, стены и не ломали бы. Их ломать некому было: у нас тут все были при деле.

И ушёл обратно в кладку, очень довольный собой. Айра успела заметить только, что ушёл он в целую стену, а не в свежую: свежей он, надо думать, не доверял.

Так. Первый счастливый человек за зиму — и тот голый и мёртвый. Отличное начало дня.

Скарб взял мастерок.

Работал Скарб молча и очень уж быстро для человека, который всю жизнь только запирал. Камень ложился в раствор, лишнее выдавливалось под краем, и это лишнее Скарб снимал мастерком и возвращал в корыто: раствор у него, судя по всему, тоже был счётный.

— Ты класть-то умеешь? — не выдержала Айра.

— Нет.

— Так зачем делаешь?

— А кто ещё? — Скарб уложил ещё один камень. — Кладовщик стену не кладёт, кладовщик её стережёт. Только каменщика у нас нет, а дыра есть. — Он придавил его ладонью. — Не бойся, смотрительница. Может, и не получится «как положено», так хоть дыру закроем.

В стене было два ряда, у Скарба на руках известь до локтя, когда дверь поварни отворилась и через двор пошла Марга. В одной руке у неё был молоток, в другой лист.

Айра посмотрела на лист издалека и поняла, что день, вообще-то, начался не со стены.

Лист был чистый.

Не «почти чистый», не «немного исписанный сверху», а чистый, белый, разлинованный, без единого слова. Прежнего листа он был больше раза в полтора, и по краю у него шла линия, отчёркнутая по линейке, а вверху, единственной строкой, стояло рукой Марги: «Кто ест».

Марга дошла до косяка поварни, стукнула молотком по старому гвоздю, чтобы держал крепче, и повесила лист.

— Всё, — сказала она двору. — Висит.

Двор посмотрел так, как смотрят на новую вывеску над старой лавкой: с интересом и без всякого доверия.

Первым расписался Тобб: он оказался ближе всех, с камнями в руках, и Ним, которая стояла у двери с самого утра, ему этого, кажется, не простила.

Он подошёл, вытер руки о штаны, потом ещё раз о штаны, взял карандаш и простоял над листом так долго, что Ним успела вздохнуть дважды.

— Пиши, — сказала Марга.

— Я пишу, — сказал Тобб. — Я думаю, как.

— «Тобб» пиши.

— А по-другому меня и не звали никогда. — Он повёл плечом. — Я думал, может, надо с должностью.

— Должность у Отта. У меня — кто ест.

Тобб написал «Тобб». Буквы вышли большие, как поленья, и одинаковые, как поленья же, и последняя «б» уползла за отчёркнутую линию, потому что места он не рассчитал. Отступил, посмотрел на своё имя и остался, кажется, доволен больше, чем сам ожидал.

Потом к листу полез первый курс — трое сразу, толкаясь и заглядывая друг другу через плечо.

— Куда, — сказала Марга, не повышая голоса. — Вы по курсу едите. Вам к Отту.

— А если мы тоже хотим?

— Хотеть можно. — Марга накрыла лист ладонью. — Лист один, а вас вон сколько. Кто миску в столовой берёт, тот у Отта и числится. У меня тут те, кто ест в дверях.

Первый курс посовещался и пошёл записываться к Отту, чем испортил ему, надо думать, весь вечер.

— А на случай нельзя? — спросила Ним из-за угла поварни. — В оба списка.

— В оба нельзя.

— А если один потеряется?

— Тогда придёшь и напишешь в тот, который остался.

Ним ушла, но по лицу у неё было видно, что она прикидывает, сколько таких листов надо припасти, чтобы никогда больше без них не остаться.

Юст явился с тетрадкой и потребовал внести его по всей форме: имя, курс, дата.

— Ты по курсу ешь.

— Я ем и во дворе. Когда выдают.

— Когда выдают, ты свою миску из столовой приносишь. Значит, ты у Отта. — Марга поглядела на него поверх листа. — А расписку требуй с того, кто тебя кормит.

Юст открыл рот, закрыл, записал что-то в тетрадку и отошёл с видом человека, который вышел из спора без потерь, потому что не понял, что проиграл.

Очередь у косяка двигалась. Айра стояла у поленницы, шагах в двадцати, смотрела и не подходила. Стоять и смотреть было её работой полтора года, и в этом смысле день выдался обыкновенный.

Расписались кухонные девчонки, конюх и обе прачки. Одна прибавила «и дочь», на «пусть сама» ответила, что дочери четыре года, и Марга подумала и разрешила писать за двоих.

Расписался Гурт, который в этот день привёз мешки, — и сбоку дописал: «с Ягодой».

— Лошадь? — уточнила Марга.

— Она у тебя овёс ест. Всякий раз. — Гурт подумал. — Я за неё расписался, чтобы потом не спрашивали.

Марга поглядела на строку и стирать не стала.

Тевр к листу подошёл, но писать не стал: ему было нельзя, как всем, кто ест по курсу. Он покосился на лист сбоку, будто на свою доску у колодца, и, судя по лицу, от какой-то мысли отказался.

— Даже не думай, — сказала ему Айра через двор.

— Я и не думаю. Фонд закрыт. — Тевр отступил от косяка. — Я только прикинул, сколько на листе строк.

— И сколько?

— Много. — Он подумал. — Была бы доска, я бы принял, кто последний.

Кессельроде расписался длинно, и ему было можно: воду он носил при доме Сол, а ел на задней ступеньке, как вся чернь.

Он поставил вёдра. С вёдрами