"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

И семейство ушло по дороге в туман, сундуки впереди, светильник последним, и туман принял их так же, как принимала стена.

Двор постоял, а потом с поленницы капнуло, и все опять занялись своими делами.

Башню Айра заметила не сразу. Голуби заметили раньше, только вот голуби никому не докладывают.

Она шла через двор к Корпусу и глядела под ноги, потому что в оттепель под ноги глядят все, у кого одни сапоги. У крыльца она подняла голову, как поднимала всякое утро, по привычке смотрительницы, на три башни: серую, красную и чёрную. И все три стояли.

Серая башня стояла как ни в чём не бывало. Тонкая, с окнами, с той самой дверью внизу, которая всю зиму торчала одна, без башни, и открывалась в пустоту. Вернулась она так, будто и не уходила никуда, будто это Айра два месяца ходила мимо неё с закрытыми глазами. В окнах второго этажа кто-то двигался. На крыльце сидели двое первокурсников, тонких и серых, как закладки, и ели хлеб, видимые до последней крошки.

Айра остановилась и посчитала башни ещё раз. Три.

Так. Ладно. Когда?

Этого не знал никто. Она спросила у Тобба, у первокурсников на крыльце, у Марги через двор. Тобб не смотрел: зачем, сказал он, смотреть на то, чего нет. Первокурсники проснулись, а окно уже было на месте. Марга кормила Архив как всегда, а видно его или нет, это, по её словам, не её забота. Никто не видел, как башня вернулась. Все увидели, что вернулась, и ни один не сказал, когда.

— Отстали, — сказала Айра башне. Негромко, башня была своя, кричать ей было незачем. — Гурт говорил: отстань, само сойдёт. Отстали и сошло.

Хольт расплетал башню с той самой ночи. Он расплетал её каждую свободную минуту, невидимыми руками, стежок за стежком, по невидимой книге, которую сам же, невидимый, и листал. Всю зиму, пока стоял лагерь, шёл суд и кончались дрова, он тянул нить. На прошлой неделе Виерна вывесила расписание зачётов, и Хольт бросил: стало не до башни. Он отстал, и тогда она сошла. Кольцо Гурта сошло так же, и Гурт об этом всех предупреждал, а слушать его никто не слушал: он же возчик.

Из двери башни вышел Аскель. Старший, видимый, с лицом человека, которому испортили хорошую вещь.

— Меня устраивало, — сказал он Айре. Не жаловался, докладывал. — Нас никто не считал. Мы считали сами, восемьдесят один, с лектором, и никто не мог проверить. Теперь проверят.

— Совет уехал.

— Совет уехал. Декан Виерна осталась. — Он поглядел на столб с расписанием. — Она проверит.

Из окна Большой аудитории, через двор, шёл голос Эйна. Он читал какой-то созыв, счёт им Айра потеряла ещё зимой, и голос шёл так же, как шёл с той ночи, только теперь у него была кафедра, и кафедру было видно, и лектора за ней тоже. Эйн стоял, с хроникой под локтем, один глаз открыт, второй он берёг.

Айра дошла до окна и заглянула: лектора Эйна видимым она не видела с той ночи, как ушла башня.

Аудитория была полна. Первокурсники Архива сидели рядами, серые, тонкие, с косами и без, и не спали: за зиму они привыкли не спать. Ула спросила с места, не поднимаясь, потому что вопрос у неё был по существу:

— Лектор. Созыв, который вы читали зимой, он был? Нас не было видно. А он был?

Эйн остановился на полуслове и посмотрел на аудиторию обоими глазами, что случалось с ним раз в зиму, потом на кафедру, потом на свои руки, которые лежали на хронике.

— Вы что-то говорили? — спросил он.

— Я спросила про созыв.

— Нет. Раньше. — Эйн подумал. — Мне казалось, зимой я что-то говорил, а меня не слушали. Теперь слушают. Это странно. Я ничего не менял.

— Вас не было видно, лектор.

— Меня? — Он поглядел на свои руки ещё раз. — Хм. Я не заметил. Я просыпался, ходил, ел и читал. Потом опять. Столько раз, сколько было нужно. Видно меня при этом или нет, я не проверял: незачем. — Он раскрыл хронику. — Продолжаем. Созыв. Присутствовали.

Ула, кажется, осталась довольна: ответ был по существу.

Просыпался, ходил, ел, читал. Мне бы такую зиму.

Айра отошла от окна. Ей было, вроде бы, весело, и она это себе не запрещала: оттепель. Зимой лектор читал воздуху, и воздух слушал. Теперь он читал людям, и люди слушали, а лектор не заметил разницы. Что-то в этом было правильное, и она решила не додумывать, что именно.

Академия возвращалась всю неделю. Ехали так же, как уезжали в тот день, потоком, только в обратную сторону: одна карета подъезжала к воротам, вторая ждала, третья выходила из тумана. Приезжали с сундуками. Приезжали с матерями и отцами, которые высаживали своих у чёрной черты и уезжали, не заходя: заходить в эти ворота второй раз никому из них не хотелось. Приезжали и одни, в наёмных колясках, потому что дома их отпустили, а везти не стали.

Стихоплёт читал каждому. Своим, воротившимся с дороги, он всякий раз находил новую пару строк, и голос у него к третьему дню сел до скрипа. Айра ставила ему свечу по вечерам и слушала, как он бормочет впрок, ворочая рифмы.

— Воротился, — пробовал камень. — Превозмог. — И умолкал: и то и другое он уже отдавал, а повторяться не умел. А может, просто не хотел.

Рифмы у него кончались, а воротившиеся нет.

Отт принимал их в арке, с листом на отлёте. Ольдер вернулся первым, со связкой ключей на поясе, и ходил по двору так, будто ничего и не было: у него, поди, и в бумагах стояло, что не было. Потом вернулись остальные, и Отт на каждого говорил «значится»: за зиму это слово у него не износилось.

На третий день приехала дама в лиловом. Одна, без сундуков: везти ей было некого, сын её и так был тут всю зиму. Окошко в карете она открыла ещё в тумане. Хольт стоял на крыльце башни с книгой, плечистый, весь на виду, и делал вид, что кареты не заметил.

— Хольт! — крикнула она с чёрной черты. Тонким голосом, как кричала зимой в пустое место.

— Здесь, — сказал Хольт. Не сразу, сперва дочитал строку.

Она поглядела на него