"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Она не успела додумать, к кому теперь идти, потому что Скарб шёл сам. От кладовых, через двор, с ключами на поясе и с кувалдой на плече: тяжёлой, ржавой, с рукоятью в тряпке. Дошёл до арки, поглядел на карету, на лёд, на кучера, и поставил кувалду на камень, рукоятью к Айре.

— Не даю, — сказал Скарб. — Сам принёс.

И ушёл обратно к кладовым. Между «дал» и «принёс», выходит, лежала вся разница на свете, и объяснять её он не собирался. Айра решила это запомнить: Скарб принёс, сам, а то ведь не поверят.

Тай подошла со стороны поварни, без половников, и первым делом поглядела не на кувалду, а на лёд.

— Я могу, — предложила она. — Растоплю сама. Я её в тот раз за час заморозила, могу и обратно.

— Скарб принёс кувалду.

— Ну.

— Скарб. Принёс. Ты понимаешь?

Тай посмотрела на кувалду, теперь с уважением, и согласилась: тогда пусть, один раз.

Кувалду взял Никандр. Он остался, когда уехал Совет, никому не объяснив зачем: Отт вёл его по графе «прочее», а по этой графе вопросов не задавали. С рассвета он колол дрова, как повелось, а теперь отставил колун и взялся за кувалду так, будто она ему давно причиталась. Айра встала сбоку и показала куда: по льду у обода, не по колесу, и не сверху, а наискось, чтобы трещина пошла от кареты, а не под неё. Этому её научили у водостока, за медяк, года три назад, и тот медяк окупился только сегодня.

Никандр ударил, и лёд треснул с таким звуком, будто во дворе уронили бочку, и кучер на подножке подобрал ноги. Второй удар, третий. Ивар от поленницы не подошёл: он смотрел оттуда, с поленом в руках, и по лицу было видно, что кувалду он бы держал иначе, а говорить об этом не станет. Правильно, в общем: с поленницы виднее.

Колёса вышли на четвёртом ударе, все четыре разом, и карета качнулась. Лошади, которых кучер запряг ещё затемно, тронули сами, на шаг вперёд, и встали: ждать им тоже надоело.

Даже лошади поняли. Совету на это понадобилась зима.

Никандр вернул кувалду на камень, рукоятью к Айре, как её и поставили, и отряхнул ладони, будто от щепы.

— А мне куда? — спросил кучер.

— Тебе велено стоять, — напомнила Айра.

— Велено.

— А ехать?

— Ехать не велено.

Кучер знал это наизусть. Выучил давно, как выучил окно поварни, где кормят.

— Велю я, — сказал Никандр.

Без нажима, как говорил всё. Он поглядел на дорогу и на туман вдоль неё, который в оттепель стоял пожиже, и полез внутрь, на сиденье, где с зимы лежал снег и теперь лежала вода.

— Я из Совета. Карету им верну: у них недостача, они этого не любят.

— А вы?

— А я к ним. — Он устроился на мокром сиденье. — Скажу, что видел. Записывать не буду.

Больше он ничего не сказал, и Айра ничего не спросила: он был честный, а честных на дорогу не провожают долго, они и так доедут. Марга вышла на крыльцо с узелком, дошла до кареты и сунула узелок в окошко, без слов. Никандр взял, не глядя.

— Про Вика спрошу, — сказал он в окошко. Марге, не Айре.

— Спроси, — сказала Марга. — Он мне кружку должен.

Ивар от поленницы кивнул ему один раз, и Никандр один раз кивнул в ответ: дрова у них были общие, а слов на такое не тратят.

Кучер сел на козлы, перебрал вожжи, и карета, которая столько ждала, пока в неё сядут сами, поехала по чёрному камню под уклон, к туману, и дверца у неё хлопала на ходу: закрыть её так никто и не додумался.

Предложение уехало. С куратором. Совет, надо думать, оценит.

Стихоплёт повернул голову.

Не к карете. Карету он проводил ещё тогда, оптом, вместе со всем Советом, четырьмя строками на всех, а второй раз камень не читает никому. Он глядел на глухую кладку слева от ворот, и Айра повернулась следом: зря он головой не крутил.

Из стены выходил слуга со светильником. Светильник ничего не освещал, как всегда, а при сером дне не освещал ничего особенно старательно. За слугой шли сундуки, сами, углами вперёд, и шляпная коробка, и носильщики, серые насквозь, в ливреях столетней моды. Потом дама в мехах, умерших не в этом веке и сидевших на ней без единой лишней складки. Справа и слева от неё девочки в шубках, и обе вертели головами: их увозили оттуда, где они прожили зиму, а увозят всегда не вовремя.

Графиня уезжала, и мороз она увозила с собой. Айра почуяла подошвами, как из-под кладки, снизу, потянуло стужей, и тут же отпустило: погреб закрыли. Истопник Тобб у поленницы отставил топор. Кучера у Графини не было: у неё всё ехало само.

— Уехала, значит, зима кончилась, — сказала за спиной Марга. Она стояла на крыльце с черпаком в руке и глядела на обоз, как глядят на календарь, которому верят. — Сколько лет смотрю, ни разу не ошиблась.

Обоз шёл к воротам. Сундуки прошли под аркой, коробка за ними, а на самом выходе, где лежал разбитый лёд, бугор их не задержал: они втянулись в него и вытекли с другой стороны, как зимой сквозь жердь у будки. Лёд им был не лёд, и носильщики даже не сбились с шага.

Девочки шли последними. Младшая, та, что зимой кивнула Айре снизу, с дороги, как через забор, оглянулась на лёд, потом посмотрела вверх, на выступ у ниши, где Айры на этот раз не было, нашла её внизу, у арки, и кивнула так же, как тогда: быстро, пока мать не видит. Айра кивнула в ответ, они этого за зиму не забыли обе.

А потом девочка поглядела мимо Айры, на поленницу, где стоял человек без плаща, и кивнула ему тоже.

Ивар положил полено и кивнул в ответ. Быстро, пока мать не видит.

Айра это увидела и не поверила, а потом поверила: второй год она ходила мимо этого человека и не знала, что он умеет кивать воровато.

— Не оглядывайтесь, девочки, — велела Графиня. Она глядела перед собой, и голос у неё был прежний, сквозняк из-под двери, только по весне сквозняки не