"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

не к чему. Она назвала это себе простым словом, единственным, какое подошло: её ждали. Не караулили, не ловили, не стерегли, чтобы не сбежала. Ждали, у ворот. Первое правило улицы: где кормят, там едят. Второе она придумала сама, зимой, и никому не сказала: где ждут.

Список того, о чём никому, я ему за зиму выложила весь, до последней строки. Значит, это уже не в список. Это просто есть, без списка. Записывать некуда, ну и ладно. Буду помнить и так: память у меня уличная, без бумаги она крепче.

У восточной стены стояло белое дерево.

Оно стояло там всегда: голое, без единого листа, на пятаке, который все обходили, не глядя, и снег под ним не ложился ни в одну зиму. Айра прошла бы мимо, как проходила с первого дня. Но с дерева текла вода. Ровно, как со всех крыш, а с голого дерева течь нечему, и она свернула с дороги поглядеть.

На ветке были почки. Маленькие, тугие, красноватые, по всей ветке, до самого конца, и на следующей, и на всём дереве, сверху донизу, и с них капало.

— Ты это видишь? — спросила она.

— Вижу. — Он стоял рядом, у края пятака, и глядел туда же. — Отец не видел. И дед.

Ну, оттепель, она такая. Айра постояла под деревом ровно столько, сколько стоят у чужого прилавка, где всё дорого, и пошла дальше, и почки остались у неё за спиной, а она их запомнила: смотрительнице положено видеть всё, а такого она тут ещё не видела.

Кот слез с кладки и пошёл за ними следом, брюхом вперёд, не спеша, и всё это он, судя по морде, уже где-то видел.

У поварни Марга стояла в дверях, и в руке у неё был не черпак.

Карандаш. Обыкновенный огрызок, тот самый, которым она писала лист, и она его держала так, как держат чужой инструмент: правильно и с неудовольствием. За ней, на гвозде у косяка, висел лист едоков, тот самый, старый, с зимы, исписанный сверху донизу: лектор третьей строкой, «Смотрительница» рукой Марги, «Сивый», «Мельничиха. С мукой», и ещё, и ещё, до самого низа, где места уже не было.

— Лист переписываю, — сказала Марга. Не Айре, обоим. — Начисто. Старый весь исписан, а едоков у меня прибавилось. Новый повешу завтра. Пустой.

— Пустой?

— Пустой. Кто живой, распишется сам. Своей рукой. Я за живых больше не пишу: надоело. Кого на листе нет, того я не кормлю.

Айра посмотрела на карандаш, потом на лист. Писать она умела, медленно и на совесть. За лари и за свечи расписывалась, как положено смотрительнице, а своего имени не написала ни разу в жизни: ни на бумаге, ни на стене, ни на снегу.

— Я не пишу, — сказала Айра.

— Завтра и поглядим, — сказала Марга, и дверь за ней закрылась.

Глава 36. Последняя запись

Глава 36. Последняя запись

— Сто девять, — сказал Скарб пролому. — Считано.

Пролом не отвечал. Он был тут с той самой ночи, когда камень вышел из ниши и пошёл к воротам, не разбирая, где кладка, а где дорога. С тех пор в стене слева от арки была дыра в рост человека, с рваным краем и синими жилками поперёк. Всю зиму мимо неё ходили и привыкли. Айра тоже: у неё за эту зиму много к чему появилась привычка, и дыра в стене шла в том списке далеко не первой.

А сегодня у дыры стояли носилки с камнями, корыто с раствором и Скарб.

— Сто девять чего? — уточнила Айра.

— Камней. — Он не обернулся. — Я мерил осенью, когда стена была целая. Теперь померил дыру. Сто девять, если класть как положено, и сто двадцать, если класть как выйдет.

— А ты как будешь?

— Как положено.

Тобб таскал камни от кладовых, по два за раз, и складывал у корыта. От корыта тянуло сырой известью, а от этого запаха у Айры всегда чесалось в носу и почему-то делалось хорошо: так пахло в городе в конце зимы, когда чинили набережную и можно было греться у котла со смолой, пока не прогонят.

У поварни, через двор, у закрытой двери уже стояли двое: Ним и кто-то с ведром. Айра поглядела туда и стала разглядывать кладку так внимательно, как кладка того не заслуживала.

Двор к этому дню просох. Снег сошёл до последнего серого лоскута под северной стеной, и обнажилось всё, что он держал: две колеи от полозьев, щепа у колоды, потерянная кем-то ещё в осень варежка.

Ну вот и всё. Прозимовали.

Она обошла двор, как обходила всякое утро: сперва вдоль Корпуса, потом мимо поленницы, потом к воротам. Смотрительница видит академию всю: так ей объяснили эту работу полтора года назад, и объяснение с тех пор не менялось. Академия только каждый раз оказывалась чуть больше, чем накануне.

У ворот она вынула из фонаря огарок, обтёрла, убрала в карман: он числился по кладовым и числиться не перестал.

На левой створке, у самой кладки, стояла кружка. Глиняная, с отбитым краем, на поперечном пруте, куда её зимой поставил Вик, парень в сером: он ел у Марги, и за это его увезли. Створку в день, когда впускали Совет, распахнули до стены, и кружка уехала туда вместе с ней, и с тех пор её не брал никто. Марга сказала: пусть стоит. Айра поглядела на кружку и не тронула. Три года она брала всё, что плохо лежит. Эта стояла, где ей велели.

Стихоплёт в нише открыл глаза.

— Доброе утро, — сказала Айра.

Голова со скрипом повернулась к ней, потом дальше, к Скарбу с мастерком. Стихоплёт разглядывал корыто с раствором долго и неодобрительно. Гостю, который молча сел бы к нему в нишу, досталось бы, пожалуй, меньше.

— Стену кладут, — объяснила Айра. — Твою.

— Мою, — согласился Стихоплёт голосом жёрнова и надолго задумался. — Ложится камень к камню, ряд за рядом… — начал он и остановился. — В ограде. В награде. В отраде.

— В порядке, — предложила Айра.

— В порядке, — повторил камень с сомнением. — «Порядок» рифмуется с «кладкой» плохо.

— Зато честно.

Камень не ответил, но глаза прикрыл, и это у него значило, что мысль записана и будет обдумана, скажем, к лету. Голуби, сидевшие у него