"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

Отт достал свой карандаш, из-за уха, и записал что-то у себя. Айра заглянула через плечо совершенно беззастенчиво: ей по должности полагалось знать, что пишут во дворе.

В графе «прочее» у него стояло: «Кухня. Свой список. Ведётся».

Слава богам. Мир не рухнул. Мир занёс в графу.

— А вы сами? — спросил Отт, не поднимая головы.

— Что сама?

— В листе кухни вас нет. — Он перевернул страницу. — Я не для графы спрашиваю. Я просто заметил.

— Ты всё замечаешь.

— Это моя работа, — сказал Отт и ушёл.

Академия готовилась к зачётам, и в этой готовности было что-то от рынка перед ярмаркой: все чем-то заняты, все шумят, и ни один толком не знает, что будет завтра.

Первый курс ходил парами. Айра сначала думала, что они привыкнут и разойдутся, но нет: они ходили по двое с самой зимы, всё те же двое с теми же двоими, а теперь ещё и зубрили вдвоём, сидя на ступенях Корпуса спина к спине. Одна пара, тонкая девочка из Архива и здоровенный парень из Клинка, вслух повторяла созывы: она говорила «третий созыв», он отвечал «третий созыв», она говорила «присутствовали», он отвечал «присутствовали», а дальше у него не шло. Айра послушала и мешать не стала: дело двигалось, просто медленно.

Возле столба с расписанием стояла Виерна.

— Восемьдесят один, — сказала она в лист. — С лектором.

Рядом стоял Аскель, с опущенными плечами и с лицом человека, у которого отобрали хорошую вещь и взамен выдали справку.

— С лектором, — повторил он. — Значит, лектор считается.

— Лектор ест, спит и читает. Считается.

— А если он не заметит, что его посчитали?

— Это не влияет, — сказала Виерна.

Айра прикинула, не сказать ли им, что лектор не заметил ни того, как стал невидимым, ни того, как перестал. На всякое сообщение он всё равно спросит, говорил ли кто-нибудь что-нибудь. Решила не говорить: у Виерны цифра сошлась, у Аскеля отобрали тайну, у Эйна был созыв, и все были при деле.

— Адептка Сол, — сказала Виерна, не поворачиваясь.

— Да, декан.

— Зачёты завтра. Тень сдаёт после четвёртого часа. — Виерна тронула лист на столбе, хотя лист висел как надо. — Смотрительство от зачётов не освобождает.

— Я и не надеялась.

Виерна кивнула — коротко, как отмечают сданное, — и ушла в Корпус.

Ну хоть кто-то сегодня доволен мной, а не стеной.

Тай нашла её у поленницы, как находила всегда: шумно, с разгона и жарко.

— Держи, — сказала она и сунула Айре в руки хлеб.

Хлеб был тёплый, завёрнутый в тряпицу, и от него так пахло, что у Айры в животе высказались все, кто там был, и высказались громко.

— Ты откуда его взяла?

— Оттуда. — Тай оглянулась через плечо на поварню совершенно по-воровски, и Айра успела обрадоваться, что учила её не зря, и тут же встревожиться, что учила слишком хорошо. — С доски, где остывает. Там их шестнадцать, ты думаешь, она их считает?

— Она их считает.

— Ну считает, — согласилась Тай. — Зато не скажет.

Айра ела хлеб и была себе противна настолько, насколько это возможно с полным ртом тёплого хлеба, то есть примерно нисколько. Отказываться от еды она так и не выучилась, и начинать было поздно.

За сегодня это был третий раз.

Первым был Тобб: принёс печёную картофелину в тряпке и сказал «упала». Упала она, поди, не сама, но Тобб врал так плохо, что спорить с ним было бы неприлично. Вторым был Скарб: молча положил на поленницу сухарь и ушёл к своей стене. Сухарь был из тех самых кладовых, откуда Скарб не давал ничего и никому, и Айра его съела с чувством, что за такую честь на улице дрались бы.

Теперь вот Тай с хлебом.

— Она правда тебе не наливает? — спросила Тай.

— Правда.

— Уже день целый?

— С утра.

— Так распишись, — сказала Тай тем тоном, каким говорят «так возьми и не будь дурой». — Это же две буквы. Ну, четыре. Ты умеешь, я видела.

— Умею.

— Ну?

Айра доела хлеб, свернула тряпицу и отдала обратно.

— Не сегодня.

Тай посмотрела на неё. Вертикальные зрачки сузились: у Тай это было вместо того, чтобы задать вопрос, который она задавать не собиралась.

— Ладно, — сказала она. — Тогда я тебе вечером ещё принесу.

И ушла к поварне, громыхая на весь двор, а на середине двора вдруг остановилась и пошла тише, потому что несла, судя по всему, уже следующий кусок.

Айра осталась у поленницы.

Дело было не в двух буквах. Дело было даже не в четырёх.

Она умела писать. Медленно, вкривь, с нажимом не там, где надо, но умела: полтора года она расписывалась за лари, за свечи, за фонарное масло, за войлок для кастелянши. Расписывалась она «Сол Р.». Чужим именем и росчерком, который сама же и выдумала на ходу при заселении, и всякий раз это было безопасно, потому что «Сол Р.» на бумаге не значило ничего: бумага верит тому, что написали, и не спрашивает, кто писал.

Своего имени она не писала никогда и нигде: ни в бумаге, ни углём на заборе.

На улице имя стараются не иметь: имя — это то, за что берут. Была Литейная, была девка с рынка, была тощая, была та, что с медяками, и все они прекрасно жили без единой буквы.

Написать имя — это остаться.

Вот в чём было дело. Не в Совете и не в бумагах: Совет уехал, бумаги все написаны, приходить некому. Просто три года улицы учили её одному: не оставляй следа. А тут надо было оставить след своей рукой, у всех на виду, на гвозде у кухонной двери, и потом каждый день ходить мимо и видеть себя написанной.

Ну и трусиха ты, Айра. За камнями в короб лезла, а тут карандаш.

Она посмотрела через двор на поварню, где висел лист.

Лист был исписан на две трети.

В сумерках, когда двор уже пустел, к поварне подошёл Арден.

Айра увидела его от поленницы, увидела первой, как видела всегда: больше его никто не замечал, пока он сам не подойдёт вплотную. В руках у него была лохань: посуду он мыл с прошлого лета и держался за это