"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— Кессельроде под кольцо вы поставили изобретательно, — прибавил он, уже поворачиваясь.

— Он сам встал.

— Тем более.

Он сел в карету. Кучер закрыл дверцу. Из окошка, когда карета тронулась, он сказал ей ещё одно, напоследок:

— Я всегда выигрываю, адептка. Иногда позже.

Дерзить вслед она умела: этому на рынке учатся раньше, чем считать. Только дерзить ему было незачем. В окошко, пока оно было рядом, она сказала другое.

— Вы не рука, куратор Дейрус. Вы человек. А люди всегда могут решать, что им делать, а что нет.

Он услышал: карета едва тронулась. Что он на это подумал, она не узнала. Карета без герба прошла под аркой, и камень в нише на неё не взглянул: Совет он уже проводил, оптом.

Двор опустел. Ну, не совсем: Никандр колол, Серак у козел собирал свои клинья, Отт стоял с листом, Тай опять на крыльце, Марга в дверях поварни с черпаком. Просто Совета в нём не стало, и двор сделался таким, каким был всю зиму: своим.

Под самыми воротами, за аркой, карета Совета стояла, где стояла: во льду по ободья, с открытой дверцей, со снегом на крыше, слоями. Совет уехал, а она осталась: вырубать её было некому, и Совет о ней, кажется, попросту забыл. Кучер стоял при ней. Тот самый, которого Айра зимой отпустила греться к окну поварни. Он проводил глазами последнюю карету, посмотрел на свою, потом, через арку, на Айру.

— А мне куда?

— Тебе велено стоять.

— Велено. — Он подумал. — А уезжать?

— Уезжать не велено.

Он сел на подножку. Марга с крыльца показала ему черпак, и он кивнул: кормить его тут будут, это он, как-никак, выучил. Карета осталась стоять во льду, при кучере, при открытой дверце, и ждать ей теперь было некого.

Тай подошла к коробу.

На два половника, как ходила всё утро, согнувшись. Дошла, разогнулась и посмотрела на камень, на Кота, на Айру, на Ивара, на всё это разом, как на поленницу: держится ли.

— В дом, — объявила она.

И протянула Айре половник черенком вперёд: второй, тот, что зимой побывал у Отта и вернулся.

— Первая вещь в доме должна быть кухонная. Мама говорит. У тебя теперь дом, а в нём ни половника. Так не бывает.

— А ты?

— А у меня первый. Мне и одного хватит. Я уже и без него могу, я проверяла. — Она подумала. — Один раз.

Айра взяла. Половник был тёплый насквозь: Тай грела его всю зиму, и он от этого стал совсем ручной. Первая вещь дома Сол. Кот поглядел на половник с большим уважением.

— Госпожа Сол.

Ивар выговорил это, как полтора года выговаривал «адептка Сол»: ровно. Только пауза перед «госпожа» была новая, и она её услышала, и ей это понравилось. Вот так, просто: понравилось.

— Беритесь за тот край.

— Куда?

— В кабинет. Там кресло. Оно, я слышал, занято.

— Занято. Дисциплиной.

— Подвинется.

Половник Айра положила в короб, к камню: крышки всё равно не было, а место было. Короб они подняли вдвоём. За оба края, не наклоняя, и Кот на краю не шевельнулся: ему было всё равно, кто несёт, лишь бы несли. Тай пошла рядом. На одном половнике, потом, на середине двора, и без него: она перехватила его черпаком вниз, как на суде, не для драки, и шла сама, и никто её не поддерживал, и заметила это, кажется, не она сама. Заметила Айра. И ничего не сказала: скажешь, потребует добавки.

Колокол ударил снова, к следующему занятию.

Они не остановились. Шли через двор с открытым коробом под две руки, мимо поленницы, мимо колоды, где Никандр положил половины на ряд и проводил их взглядом, мимо столба с листом «Занятия. Колокол в девять», к Корпусу, к двери, за которой в кресле их ждала Дисциплина.

А за воротами, во льду по ободья, стояла карета с открытой дверцей, и кучер сидел на подножке. Снег шёл на них обоих, мелкий, по-зимнему. До оттепели было ещё далеко.

Глава 35. Оттепель

Глава 35. Оттепель

С карниза капало.

Айра услышала это раньше, чем открыла глаза. Капли падали по одной, с тем звуком, с каким на рынке к вечеру бросают медяки в жестянку. С начала зимы этого звука не было. Она полежала и послушала: капля, ещё капля, потом две подряд, потом сразу много, и стало ясно, что жестянку кто-то опрокинул.

Ну здравствуй. Долго же ты шла.

Двор с утра лежал серый и мокрый, как половик у поварни, и снег на нём за ночь осел на ладонь. Ивар у своей поленницы перекладывал верхний ряд: с дров текло, и мокрое он клал наружу, а сухое внутрь. Без плаща, как всю зиму. В оттепель без плаща было, в общем, уже можно, и он, похоже, считал, что дождался.

Огарок из фонаря она вынула, как всякое утро, и убрала в ящик: она по-прежнему была смотрительницей, а огарок по-прежнему имуществом. Камень в разбитой нише стоял с открытыми глазами и глядел на дорогу. Голуби сидели у него на плечах мокрые и недовольные, потому что текло и на них.

А под аркой, за воротами, лёд отпускал карету.

Ту самую, которую Совет, уезжая, оставил ей у ворот, как оставляют на прилавке вещь, за которую не сторговались: дверца открыта, садись сама, а мы подождём. С отъезда Совета прошло полтора месяца. Полтора месяца двор отвыкал от шуб, а карета простояла во льду по ободья, серая от снега, и дверца всё это время висела нараспашку. Теперь лёд под колёсами потемнел и пошёл водой по краям, а отпустить не мог: слишком долго держал. Айра это знала по городу. У водостоков телеги вмерзают за одну ночь, а вытаивают неделю, и ждать никто не ждёт: берут кувалду. Кучер сидел на подножке в мокром тулупе и глядел на воду под собой, как на новость.

— Поехала, — сообщил он ей. Не радостно и не грустно: доложил.

— Не поехала. Оттаяла. Это разное.

— А когда поедет?

— Когда лёд разобьют.

— Чем?

Вот с этим и вышла заминка. Кувалда в академии была одна, у Скарба. Лагерь Совета просил её ещё зимой, и Скарб не дал: Скарб ничего не давал,