Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

Волчок все так же ходил по двору, иногда взрыкивая. Он всегда вел себя так, когда чувствовал опасность.

— Волчок, ко мне! — я подождал, пока он подбежит, потом запустил его в дом.

Волкособ сначала подбежал к Марии Федоровне, недоверчиво обнюхал Настино платье на Марии Федоровне и посмотрел на меня с такой обидой в глазах, мол, хозяин, тут что-то неправильно. Настя, заметив его взгляд, тихо сказала:

— Вот, даже Волчок всех этих твоих пряток не понимает.

— Волчок, — я подвел своего четвероногого друга к жене, — охранять! Охраняй Настю, — приказал ему. — Ну все, долгие проводы — лишние слезы.

Поцеловал жену, пожал руку Анисиму и вышел. Помог Марии Федоровне устроиться в коляске и сам сел рядом. Мы выехали. Теперь осталось проверить, поедет ли шпик за мной.

Поехал. Сразу же, как дорога повернула к Змеиногорскому тракту. Я специально ехал быстро, вынуждая незваного попутчика тоже ускориться, потом резко остановил лошадей. «Мужик» на телеге по инерции вылетел из-за поворота и, деться было уже некуда, проехал мимо нас.

Мария Федоровна в этот момент сделала вид, что поправляет Настину шляпку, чтобы, не дай бог, соглядатай не рассмотрел её лицо. На следующем повороте я обогнал его и до Барнаула уже не снижал скорость.

До дома Зверева он так и плелся в хвосте, впрочем, выдерживая приличное расстояние. Догнал, когда я уже открыл перед Марией Федоровной двери её дома.

Вечером, после ужина состоялся разговор со Зверевыми. Рассказал все без утайки: и то, как встретили в темном буране в прошлом году некоего Миллера с масонским перстнем на пальце; как Рихтгофен носился со своими дневниками и древним манускриптом; как потом едва не принесли в жертву одного из сыновей человека, подвизавшегося ко мне проводником; о гибели немцев тоже рассказал.

— Так-то бы я считал историю законченной, но смерть Фердинанда Егоровича, более чем странная, и, тем более, обыск в его доме заставили меня в этом усомниться. Уверен, что еще столкнусь с ними — кто бы они ни были — на Потеряевском руднике. Но пока мне надо было обезопасить жену. Завтра Анисим отвезет её туда, где искать в принципе не будут.

— Я медикаменты собрала, на всякий случай, чтобы было, — кивнула Мария Федоровна.

— Думаешь. Хотят через жену шантаж устроить? — спросил Зверев.

— Нет, тут что-то хуже. Насте угрожает опасность, и ребенку тоже, — я посмотрел на Зверева в упор. — И вы здесь не расслабляйтесь, с масонами шутки плохи, впрочем, как и с любыми тайными обществами. Но что еще хочу рассказать… — я помолчал, взял кружку, сделал глоток чая. — Перед самым отъездом из Санкт-Петербурга, у меня состоялся разговор с Бадмаевым. Прямо он мне ничего не сказал, как всегда намеками…

— Это он любит, — кивнул Дмитрий Иванович. — В его стиле.

— Так вот, даже намеков оказалось достаточно, чтобы понять откуда ветер дует и, главное, в чью сторону, — закончил я рассказ.

— Так-то вы им не нужны, и Настя тоже. Пока. Но понадобится, если им попадут в руки переводы Засса, — я был в этом уверен на все сто процентов.

— Федор, может не стоит ехать с такими «попутчиками»? — с заботой в голосе произнесла Мария Федоровна.

— Мне? — я усмехнулся, правда, невесело. — Пока у меня нет в руках бумаг Рихтгофена, я в полной безопасности.

— А когда будут бумаги? Что тогда делать будешь? — задал очень правильный вопрос Дмитрий Иванович.

— А что делают с вредными бумагами? — хмыкнул я. — Тут правило одно: по прочтении сжечь. Ну и потом, что касается преследования, то в горах законы другие, и люди другие, — и я зло прищурился.

— Оружие есть с собой? — не унимался с расспросами Зверев.

— Револьвер и карабин, — ответил ему.

— Пошли-ка, постреляем, — предложил он.

Полчаса мы пристреливали карабин, Зверев подарил мне новенький, с иголочки «Зауэр». Честно говоря, я бы сейчас предпочел получить в подарок ящик гранат и автомат Калашникова, но, увы — чего нет, того нет. До этого оружия еще несколько войн. Здесь же русско-японская не началась. А, может быть, и не начнется.

Вечером, разбирая свои вещи, которых Анисим натолкал в чемоданы и баулы, едва не утрамбовывая, нашел пиджак, в котором ходил на встречу с Бадмаевым. В кармане нащупывался небольшой сверток. Удивился, но достал. В шелковый платок с восточной вышивкой, отделанный по краям бисером, был завернут плоский круглый предмет. За бисерные кружева зацепился мой колокольчик. Вот ведь незадача, я бы и не вспомнил про него!

Сначала завязал веревочку крепким узлом, надел колокольчик на шею и только потом развернул сверток.

Совершенно не удивился, увидев плоский стеклянную склянку с плотно пригнанной крышкой, поднес к свече. Внутри вязко колыхалась золотистая субстанция. Теперь это был не песок, консистенция, скорее, напоминала ртуть. Что ж, Бадмаев в своем репертуаре.

Меня охватило раздражение: ну нет бы прямо сказать! Мол, возвращаю тебе часть твоего «подарка», уже готового к использованию. А заодно бы не мешало проинструктировать, как именно использовать и, главное, где конкретно.

Хотя, что тут сложного? Вдруг мелькнула чья-то фраза, слышанная когда-то давно: «Где взял, туда и верни»…

Со Зверевыми простился рано утром.

Извозчика нанял Зверев, еще с вечера. Я решил ехать, не скрываясь. В принципе, до казаков доеду, в станице Чарышской отмечусь у атамана, там же возьму лошадь и — верхами до Потеряевки.

Подумал, что все события в моей жизни стали для меня чем-то вроде позиции в настольной игре, попав на которую, ты возвращаешься в начало. Для меня — в Потеряевку. Усмехнувшись, представил свои дороги на таком вот листе с игрой. Обязательно от Потерявки должен идти пунктир, который переносит сразу к финалу. Но… ключик, ключи, где замочек?

Вспомнив слова Джаламы, я скривился. Этот персонаж всегда появляется незадолго до того, как начинает твориться всякая чертовщина. Маячит в воспоминаниях, лезет в мои мысли, проникает в мои сны, появляется в самых неожиданных местах в живую — как в день отъезда из Барнаула, несколько лет назад, когда я впервые встретился с дедом. Тогда Джалама стоял на пристани, хотя как он там оказался — не знаю. В России ему грозила смертная казнь за его бурное прошлое, впрочем, как и в Китае. Но ему, кажется, законы не писаны. Или — неведом страх смерти? А, может быть, и то, и другое?