Кровь Серебряного Народа - Алексей Викторович Вязовский

поднос. Там стояла миска с жидкой похлёбкой, кусок серого хлеба и тонкий ломтик чего-то, похожего на вяленое мясо. Порция для раненого воина — пусть и маленькая, но всё же порция.

Ещё утром, когда приносили еду, я половину отложил в сторону. Оставил только пару ложек похлёбки и кусочек хлеба, остальное пересыпал и переложил в глиняную миску, которую спрятал под койкой. Не то чтобы я не был голоден. Просто, глядя на то, как Мириэль ходит по палатам, я всё время ловил себя на мысли, что сама она ест меньше, чем мы. Когда она нагнулась над моей раной и осторожно стала разворачивать старую повязку, я осторожно отстранил её, наклонился, дотянулся до миски и вытащил её из-под кровати.

— Это… тебе, — сказал я, ставя миску на край столика.

Мириэль вздрогнула от неожиданности, подняла голову и посмотрела сначала на миску, потом на меня.

— Я не могу, — машинально выдохнула она. И сильно покраснела. Я видел, как её глаза неотрывно смотрят на еду. Наверное, уже и слюна выделилась. Я и сам хотел постоянно есть, но Мириэль была важнее.

— Возьми, — перебил я. — Это всё равно останется здесь, если не съешь. Я не голоден. Аппетита нет.

Она молча смотрела на миску, и я видел, как у неё задрожали ушки. Она буквально начала ими «стричь» воздух.

— Мириэль, — сказал я мягче. — Это не подачка. Это… обмен. Ты меня лечишь — я делюсь тем, что мне и так не впрок. Честная сделка.

Она опустила взгляд, медленно выдохнула и наконец кивнула. Пальцы, державшие край старой повязки, на секунду задержались; потом она аккуратно уложила её в миску для отходов и отступила на полшага.

— Хорошо, — сдалась она. — Но я буду есть, только когда закончу с повязкой. И будем считать, что ты меня шантажируешь.

— Договорились, — согласился я.

Она работала ловко и аккуратно, не дёргая, не причиняя лишней боли. Я стискивал зубы, когда лекарства обжигали рану, но виду старался не подавать. Краем глаза видел, как на соседней койке кто-то в полудрёме ворчал и пытался перевернуться, как худой парень через проход молча смотрит на нашу миску с едой и тут же отворачивается, будто стыдясь собственного взгляда.

— В городе опять много голодных смертей? — спросил я, когда она перешла к чистым бинтам.

— Сегодня утром трупная бригада проходила от Нижней пристани, — коротко ответила Мириэль. — Собирали тех, кто не встал. Семеро.

Я тоже их видел. Те самые, в одинаковых плащах, с закрытыми лицами, напомнившие мне средневековых чумных докторов. Они проходили по улицам, как молчаливые тени, складывая тела на носилки.

— А…

— Не хочу об этом говорить!

— О чём же тогда хочешь говорить?

— Вот о чём. Молодые воины в соседней палате глупости болтают. Что, дескать, надо отомстить гномам — собрать новую дружину и идти на них войной. Мстить.

— Правильно говорят, — одобрил я эти инициативы.

— Ещё с полсотни трупов хотите оставить на перевале⁈ — возмутилась целительница.

— Ты пойми… парням нужна уверенность. Унижение от эльфов Серебролесья, засада гномов, смерть вождя… Нельзя им сейчас подрезать крылья!

— Как ты сказал⁇

— Ну если птице подрезать крылья, — смутился я, — она не сможет летать.

— А ты, стало быть, хочешь дальше летать?

— Парить! — усмехнулся я.

Когда повязка на лбу была наконец закреплена, Мириэль выпрямилась, вытерла руки о чистую тряпку и только тогда снова посмотрела на миску.

— Ешь, — сказал я.

Она села прямо на край табурета, взяла ложку, помедлила ещё мгновение, как будто всё ещё боролась с внутренним запретом, и наконец зачерпнула первую порцию.

Это было почти физически больно — смотреть, как девушка, которая весь день стоит на ногах, ест больничную похлёбку так, будто это торжественное блюдо с праздника. Она старалась не торопиться, но глаза выдавали. Где-то на третьей ложке она перестала делать вид, что ест «ради приличия», и просто стала закидывать всё подряд в рот. Как бы заворота кишок не случилось…

Я случайно коснулся её руки, когда она отставляла миску. Кожа у неё была тёплой, сухой, чуть шершавой от постоянного контакта с бинтами и настойками. Коснулись — и будто искра проскочила. Как в старых сказках, когда встречаются двое и сразу понимают всё. Я отдёрнул руку чуть позже, чем следовало, и увидел, что она тоже заметила эту задержку.

— Спасибо, — сказала она коротко. — За еду. Я пойду.

— А тебе спасибо за перевязку, — ответил я.

Мы оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Она поднялась, забрала пустую миску, поправила край одеяла на соседней койке, сказала пару тихих слов раненым на другом конце зала. Уже у двери оглянулась, кивнула мне ещё раз и исчезла в коридоре.

* * *

И почти тут же в арке проёма возникла Лаэль, будто специально ждала, когда целительница выйдет. Прямая спина, чуть приподнятый подбородок, аккуратно заплетённые волосы. Траурная лента, вплетённая в её рыжие пряди, была модной — расшитой золотой нитью.

На ней на этот раз было дорогое платье, теперь чуть заношенное на складках. На груди — какой-то странный амулет в виде светящихся листьев.

Лаэль подошла к моей койке и остановилась так, чтобы свет из проёма падал ей на плечо, а не в глаза. Она молча разглядывала меня несколько мгновений, будто проверяла, действительно ли я жив.

— Ну что, герой перевала, — наконец сказала она, и в голосе её прозвучала усталость, спрятанная под привычной иронией, — как твой лоб?

Она присела на край кровати, там, где только что сидела Мириэль, поправила подол платья. Я, уже наученный, смотрел на её уши. Если ходят ходуном — волнуется. Нет: ушки были прижаты к голове, только волоски подрагивали.

— Что у тебя за амулет на груди? — не отвечая на её вопрос, спросил я.

— Не узнаёшь? Это знак Хранителя рощи. Я теперь отвечаю за все оставшиеся в живых деревья Элларии. В городе и за городом.

— Растёшь, — хмыкнул я. — Глядишь, возьмут главной в Совет.

— Ходят слухи, что Келир после твоего вчерашнего выступления потребовал избрания военного вождя.

— Так срочно?

— Я тебе принесла гостинцы, — уклонилась от разговора про политику Лаэль. — Смотри: плоды Элларии! Их так мало осталось.

Девушка начала выкладывать на кровать из сумки плоды, больше похожие на