Рассвет русского царства. Книга 5 - Тимофей Грехов

— Гаврила! — крикнул я в приоткрытую дверь.

— Чего изволите? — показалась в дверном проеме голова холопа.

— Золы берёзовой мне принеси. Ведро. И воды горячей. Будем щёлок варить.

Холоп убежал, а я занялся подготовкой. Вываривание фитилей в растворе золы, это была чистая химия. Селитра, которая содержится в золе, пропитывает волокна, убирает жир и грязь, и заставляет шнур не просто гореть, а тлеть. Равномерно, и главное не тухнуть от ветра.

Вонь стояла знатная, но к вечеру у меня на столе лежало два десятка готовых, просушенных фитилей. Я вставил их в отверстия гранат, тщательно заделав щели воском с сосновой смолой.

— Ну что, — сказал я, складывая изделия в суму, переложенную сеном, — пора бахнуть.

На испытания я взял только своих. Самых, самых близких. Лёву, Семёна и, разумеется, Григория. Лишние глаза мне были не нужны, да и в случае чего свои не запаникуют.

Мы отъехали от Курмыша на пару вёрст, углубившись в лес. Место я присмотрел заранее: поляна, окружённая плотным кольцом старых берез и елей.

И место было выбрано неспроста. По-хорошему сделать бы деревянные щиты, и на них посмотреть разлёт осколков. Но учитывая сколько сил уходило на то, чтобы вытесать одну доску… в общем, это был не мой путь.

Потом я поставил одну гранату на пенёк посреди поляны, метрах в сорока от нашей «засидки».

— Значит так, — инструктировал я своих, доставая кресало. — Как подожгу, все за деревья. И носа не высовывать, пока не рванёт. А если не рванёт сразу, ждать, пока я не скажу. Поняли?

— Поняли, — кивнул Григорий, но в глазах читалось сомнение. Видимо ему казалось, что эта коробочка ни что иное как баловство.

— «Ну, это ненадолго», — подумал я.

Я подошёл к пеньку. Чиркнул кресалом. Искра упала на кончик фитиля. Он зашипел, выпуская злую струйку дыма. Огонёк уверенно пополз внутрь.

После чего я развернулся и рванул к укрытию.

— Ложись! — гаркнул я, падая за ствол дуба рядом с Лёвой.

Отец и Семён стояли за соседней елью, прижавшись к шершавой коре.

Секунды потянулись. Раз… два… три…

Краем глаза я заметил движение.

Лёва. Он начал медленно высовывать голову из-за дерева. Ему, видите ли, интересно было! Ему нужно было видеть, как оно там.

Волосы у меня на загривке встали дыбом. Дистанция маленькая. Если осколок полетит дурой…

— Куда высунулся⁈ — заорал я, хватая его за шиворот кафтана и с силой, не церемонясь, дёргая назад, в снег.

— Да я только гля…

Договорить он не успел.

— БА-БАХ! — грохот был резким. Не таким утробным, как у пушки, а звенящим, рвущим воздух. Сверху посыпалась хвоя и снежная пыль, сбитая ударной волной. Что-то с мерзким визгом впилось в кору дерева, за которым мы прятались.

Мы лежали, вжавшись в снег, ещё секунды три.

— Ты, дурья башка! — прошипел я Лёве прямо в лицо, отпуская его воротник. — Жить надоело? Осколок не стрела, его не видно!

На что Лёва кивнул, и виновато опустил взгляд. Так и хотелось сказать: детский сад, штаны на лямках. Вроде бы уже должен был привыкнуть к моим предостережениям, и что остерегаюсь я непросто так, а всё равно…

Вскоре мы вышли на поляну. Пень, на котором стояла граната, принял на себя основной удар. Его хорошо размолотило, разбросав древесное крошево примерно на метр вокруг.

Я подошёл к ближайшей берёзе, стоявшей в пяти шагах от эпицентра.

— Смотрите, — указал я пальцем.

Кора была изодрана. В белой плоти дерева торчали чёрные, острые, рваные куски чугуна. Один осколок вошёл глубоко, я попытался выковырять его ножом, но он засел намертво.

— Вот это да… — протянул Семён, проводя пальцем по рваной ране на дереве. — Это ж если в толпу кинуть…

— На куски порвёт, — закончил за него Григорий. Он смотрел на место взрыва уже не как на забаву. — Кольчугу прошьёт. Может, и щит расколет, ежели близко.

Я обошёл место взрыва по кругу.

— Разлёт, вроде, хороший, — произнёс я. — Локтей* (примерно 40 см) на двадцать-тридцать осколками посечь может. А дальше — как повезёт.

— Страшная штука, Дима, — уважительно сказал Лёва. — И маленькая. В мешке десяток увезти можно.

— Можно, — согласился я. — Только делать их долго. И фитили… капризные они.

Но, в принципе, результат меня устраивал. Мы получили пехотную бомбу. Примитивную, опасную для самого метателя, но смертельную для плотного строя врага.

— Одно плохо, — сказал я, глядя на своих соратников. — Пороху много жрёт, но, надеюсь, в скором времени это дело мы исправим.

— Каким образом? — спросил Григорий.

— Шуйский в письме заикался про пороховой двор, — ответил я. — И мне хочется верить, что мастеров он своих приведёт.

Прошла ещё неделя. А гонца всё не было.

Я уже начинал нервничать. По моим расчётам, он должен был вернуться ещё дней пять назад, даже если бы его лошадь шла шагом. В голове крутились самые неприятные сценарии: от банального разбоя на большой дороге до интриг при дворе, где мое письмо могло попасть не в те руки.

Чтобы не изводить себя и окружающих, я с головой ушёл в работу. Нагрузил всех, до кого смог дотянуться.

В литейке кипела жизнь. Доброслав мучился с отливом нового бронзового стержня. Я специально не лез под руку, лишь наблюдал издали. Пусть набивает шишки. Если он не научится делать это сам, наше производство встанет, стоит мне отлучиться по нужде.

Доменная печь тоже не простаивала. Мы начали выплавку заготовок для шестерней водяного колеса.

— Куда нам такие махины, Дмитрий Григорьевич? — недоумевал Артём, глядя на чертежи зубчатых колёс размером с тележное.

— На вырост, — отвечал я, проверяя кладку новых форм. — Чует моё сердце, по весне придётся увеличивать мощности. Одной печи нам станет мало. А новая печь, это снова отлаживание механики для подачи воздуха. Да и не только нам понадобится.

— А что ещё? — посмотрел на меня Артём.

— Потом узнаешь, — ушёл я от ответа.

Когда дым в литейке становился совсем невыносимым, а мужики уже валились с ног, я уходил к ученикам. Фёдор, Матвей и Антон уже сносно знали анатомию, по крайней мере, печень от селезёнки отличали. Теперь мы налегали на «полевую хирургию» — шили свиные туши, вправляли вывихи на