Патриот. Смута. Том 11 - Евгений Колдаев

Глянул, вздохнул. Перевел обратно взгляд. — Говорил ты мне про него. Про Романова. Думал я. Толковый человек, хоть в прошлом и… Но кто старое помянет. Поговорю с твоего позволения. Готовить начну.

Уверен я был, что Филарет слышал все это, но вида не подавал. Он о чем-то тихо говорил с Воротынским. К диалогу прислушивались и Голицын, и Шереметев.

— Спасибо, отец.

— Тебе спасибо, Игорь Васильевич. — Покачал он головой добавил тихо, чтобы только я слышал. — Кто бы мог подумать, юноша, двадцати лет от роду еще нет, а меня старика… Меня старика учить уму, разуму будет и так, что сам я. Сам… Пойму, что прав он.

— Спасибо отец, за слова добрые. — Кивнул ему, повернулся к Григорию.

Тот ждал, насупился, уставился в миску, что подле него стояла. Понимал, что сейчас я навалю на него гору задач. А у него и так своих, уже выданных дел много.

— Григорий Неуступыч, дел организационных очень и очень много.

Он поднял взгляд на меня, вздохнул.

— Думал ли я, что в самой Москве, Игорь Васильевич, собрат мой, придется мне… Даже не знаю, как сказать. Это же не просто служба. Это…

— Дело тяжелое на тебе. Хочу поручить проверить и наладить работу всех приказов.

— Всех? — На лице его я увидел настоящую панику. — Игорь Васильевич, господарь, да как же…

— Я же не говорю влезать в их работу. Наладить. С людьми поговорить, проверить всех. Пока я здесь, пока войско готовится собирается, вместе будем. Нам же не просто ляхов победить надо. Надо понять, сколько урона Смута нам нанесла. Что сделать надо, чтобы все это хотя бы к прошлому состоянию, к времени Федора Ивановича вернуть.

— Игорь Васильевич. Никак не смогу я. Кто я? — Он уставился на меня. — Я же подьячий простой. И откуда? С Воронежа, с Дона, с Поля. — Замотал головой. — Да меня слушать-то кто будет? Да на смех поднимут. Одно дело в войске, а другое… Здесь же бояре, князья родовитые. А я… Нет.

— Ты мой человек. Смута она так все повернула, Григорий Неуступыч, так изменила, что теперь даже холоп шляхтянку в жены взять может. Коли сложится и бог даст. — Я улыбнулся. — Ты человек самый мне доверенный. Как Яков в себя придет. Как и говорили мы, сделаем из сотни самой верной — людей лично преданных.

— Опричниной пахнет, Игорь Васильевич.

— Так-то оно так. Да только. Сам посуди. Отравители, разбойники по городам и весям, самозванцы. И. Даже здесь в Москве люди, которые им сочувствуют.

Он вздохнул тяжело.

— Боюсь, я. Боюсь не оправдать такой ответственности, Игорь Васильевич.

— А ты не бойся.

— Сам то в цари не хочешь… — Он осекся, дернулся, голову отвернул. — Дурак я. Сморозил. Не гневись.

Но в словах его истина была. Не хотел. А почему? Неужели боялся ответственности? Нет. Не справлюсь? Вроде бы до этого ладилось все. Только для меня, человека из другого времени, царствование чем-то сакральным было. И история — нерушимой. Как это — не имеет история сослагательных наклонений. А здесь и сейчас, так вышло, что имеет и моей рукой эти отклонения и изменения вершатся.

А раз так, то. Если народ Руси всей скажет — бери, придется брать и менять. А менять то много чего надо. Только вот ненависть появится. Когда ломать устои начну. Одна надежда на то, что Смута изменила в людском сознании многое. Показала, что традиции, это еще не все, что для победы и жизни благой нужно. А еще и наука разная.

Посмотрел я задумчиво на Григория, проговорил после раздумий коротких.

— Все ты верно говоришь. Только… Коли надо, стану. И тебе… Потому-то нет у меня другого такого человека доверенного. Некому больше.

— Да как нету. — Он махнул рукой, чуть не задев Чешренского. Тот дернулся, поглядел на нас с удивлением.

— Да вот так. Жду утром с первыми петухами. Скажешь, что хочешь за работу свою и начнем поначалу вместе, а потом, как уйду к Смоленску, продолжишь.

— Хочу? — Лицо подьячего стало несколько удивленным. — Игорь Васильевич. Я домой хочу. Жена у меня там и дети…

А я и не знал, что у собрата моего семья есть. Оно может и у Пантелея, и у Якова. Вот дела. Как же мало я знаю о них. Служба все это затмила. Стремление дойти до Москвы, несмотря ни на что.

— Нуждаться ни в чем будут. — Улыбнулся я ему. — На кого еще положиться. Если ты такой же, как я. От такой власти отказываешься, как патриарх сказал, значит достоин ее.

— Ох… Игорь Васильевич. — Он тяжело вдохнул, глаза опустил.

— Утром жду.

— Служу тебе, господарь. — Смирился тот.

После короткого разговора со своим верным снабженцем и администратором обратился я уже ко всему полковничьему корпусу: бояре самые близкие, атаманы бывшие казацкие. Те, кто полки и тысячи водил и кто в Москве меня встретил.

— Собратья. У кого какие мысли по поводу ляхов имеются? Кто что скажет?

Молчали все, переглядывались. Не желал никто говорить первым.

— Ладно. Сам начну. И не только про ляхов. Первое. У нас окрест Москвы разбойники лютуют, так?

— Есть такое. — Проговорил со вздохом тяжелым Василий Васильевич Голицын. — Силы-то к Смоленску ушли. Управы на эти отряды нет никакой.

— За десять дней управиться надо.

— А как? — Пожал плечами Шереметев. — Как, господарь. Это же их поймать надо. А они, гады, конные все. Лисовчики. Вот тут они у меня все уже.

Он ребром ладони до горла коснулся

— Лисовчики… — Я из истории знал, что главный над ними сущий упырь. Сломать его надо, переломить ход всей этой бандитской деятельности. Казнить.

— Они самые. Лисовский, пан чертов, говорят с самим дьяволом сделку заключил. Житья нет.

— Беда. А у нас еще от Смоленска Жолкевский идет. С ним что делать? Какие мысли? — Хотел я их выслушать. У меня то кое-какие соображения были. По факту — что-то вроде генерального сражения. Только с подготовкой и организацией не как у Клушино, а… Должно иначе выйти.

Василий Васильевич Голицын кашлянул, привлекая внимание.

— Господарь, Игорь Васильевич. — Он вновь кашлянул. — Есть мыслишка одна.

— Излагай.

Краем глаза я приметил, что в этот момент как-то засуетились слуги. Перешептываться начали, поглядывать на меня. И один из них двинулся к Пантелею, что застыл за моей спиной.

— Излагай. — Повторил.

— Если мы приманим Жолкевского к Москве. Сообщим, что рыцари власть здесь взяли и готовы ее передать. Ну а здесь на улицах, в Земляном городе его и зажмем.

Мысль в целом годная. Наполеону-то мы Москву сдавали. Да и вообще, Москва не Россия. Смотрел я