Хвавольдан. Кондитерская, где остановилось время - Ли Онхва

С этими словами монах медленно вынул из пакета вещи и положил их на стеклянную шкатулку. Ношеное платье с гортензиями и потрепанный баскетбольный мяч казались неуместными в храмовой обстановке.

– После смерти душа человека какое-то время блуждает по земле. Обычно – сорок девять дней, а иногда и три года. Чем короче пребывание, тем лучше – так быстрее наступает перерождение.

Ирён была заинтригована странным рассказом, хотя стала прислушиваться к разговору только с середины и не вполне понимала, о чем шла речь.

– Вы имеете в виду обряд сорока девяти дней[16] и трехлетний траур?[17]

– Именно. Трехлетний траур соблюдают дети после смерти родителей, чтобы выразить благодарность и почтение. Максимальный срок пребывания души на земле – три года.

– А что произойдет, если душа задержится дольше отведенного срока?

– Ее исключат из списка на перерождение.

– То есть душа исчезнет навеки?

– Нет. Она просто выйдет из круга перерождений и будет вечно скитаться по земле, как ветер. Будда милосерден.

Я подумала о Мэхёне. Он пришел в «Хвавольдан» ровно через три года после смерти. Появись он на день позже, и уже не смог бы переродиться.

– Значит, кто-то должен торопить мертвецов?

Монах посмотрел на меня, прищурившись, и медленно кивнул. Он правда обо всем знает – и о том, чем я занимаюсь, и о том, с кем мне приходится иметь дело.

– Но, достопочтенный монах, представим, что человек умер и не успел побывать на свадьбе дочери… Разве у него не останется сожалений? Почему же сразу после сорока девяти дней он должен отправиться в следующую жизнь? На его месте я бы задержалась здесь на три, а то и на четыре года.

– Если человек прожил праведную жизнь, небеса даруют ему спокойствие и освобождают от тягот прошлого, чтобы путь к перерождению был легок. Так ведь правильно, да?

Голос монаха звучал тепло, окутывая меня, словно утешительное объятие. Тяжесть, спрятанная глубоко в моей душе, постепенно рассеивалась.

Значит, Хисук даровали следующую жизнь, свободную от сожалений. Какое облегчение.

На этом объяснения закончились, и монах взглянул на принесенные мной вещи. Он достал из складок маленький конверт и протянул мне. В нем была сумма, значительно превышавшая стоимость мяча и платья.

– Что это за деньги?

– Разве вы пришли не для того, чтобы обменять вещи на деньги? Такой порядок заведен с давних пор.

– Бабушка ничего не успела мне рассказать. Она не так давно умерла.

Монах, казалось, уже знал об этой новости. Он тихо сложил ладони в молитвенном жесте и поклонился – не мне, а в память о покойной бабушке. С переменой темы Ирён, деликатно отступив на пару шагов назад, стала разглядывать храм. Всем своим видом она показывала, что не подслушивает.

– «Хвавольдан» основали ваши предки по просьбе настоятеля нашего храма. Он сильно болел и почти лишился дара видеть духов умерших, но достойного ученика, которому он мог бы передать свою силу, так и не нашлось. Ваш род потому и взял на себя эту обязанность: в нем из поколения в поколение передавались сверхъестественные способности. А мы выплачиваем вознаграждение за помощь.

Монах забрал только баскетбольный мяч, а платье с гортензиями вернул.

– Оно вам еще пригодится, оставьте себе.

– Но владелица не сможет прийти за…

Даже после моих слов монах отказался забрать платье. «Еще пригодится», – повторил он, но когда и кому… Ладно, так уж и быть, я решила послушаться. Вдруг история этого платья еще не закончилась?

Мы тихо сложили ладони в молитвенном жесте и направили взгляд на статую сидящего Будды. Я получила ответы на свои вопросы и деньги. Пора было уходить.

Вдруг монах спросил:

– Вы уже встречались с Саволем, верно? – На его лице отразилась целая гамма эмоций. – Он хороший малый. Прошу, будьте к нему добры.

* * *

На обратном пути мы зашли пообедать в ресторан, который Ирён заприметила по дороге. Его даже на картах не было. Меню здесь в основном строилось на дарах гор – как это обычно бывает в заведениях, расположенных рядом с буддийскими храмами.

– Закажем тотхоримук[18] и луковые блины? – предложила Ирён.

– Это же закуска к алкоголю. Значит, и макколли[19] надо брать.

– Возьмем бутылочку?

– Нельзя, мне же еще ночью лавку открывать.

К нам подошла приветливая хозяйка. Она даже не стала записывать заказ, просто приняла его на слух.

– Вы из храма Хонсокса идете?

– Да.

– Будде бы понравилось, что молодежь ходит в храм.

И добавила, что Будда наверняка переживает, потому что с каждым годом прихожан становится все меньше. Протянув нам полотенца для рук, хозяйка направилась на кухню. Здесь было уютно. Мы словно оказались в гостях у старой знакомой или соседки. Мы открыли окно рядом со столом, и нас окутало умиротворение.

– Что это за обряд сорока девяти дней, о котором рассказывал монах? – с любопытством спросила Ирён.

Ей явно не терпелось узнать: она даже приподняла брови. Я огляделась, теребя полотенце в руках.

– Да так, просто монашеские байки.

– Нет-нет-нет, тут что-то не так. Уж не начала ли ты видеть мертвецов?

Я поднесла к губам стакан воды, но на этих словах поставила его обратно на стол и отвернулась к окну.

– Чушь.

– Ты разговариваешь с мертвецами, и те вещи на самом деле принадлежат им, что-то в этом роде, да?

– Прекрати сочинять!

– А парень по имени Саволь, о котором упоминал монах, наверняка шаман. Ха-ха, вот это было бы смешно!

Сейчас живую Ирён я боялась куда больше, чем любых мертвецов. Я залпом осушила стакан.

– Саволь – просто мой знакомый. Он помогает с лавкой.

– Тогда откуда монах о нем знает?

– Без понятия. Не задавай больше вопросов. Это не важно.

– А по твоему лицу видно, что важно.

– Ирён, прибереги свои детективные способности для вечернего просмотра «Нетфликса».

Ирён рассмеялась: мол, она просто глупо пошутила. Я засмеялась вслед за ней, хотя напряжение меня не покидало. Подруга была чертовски проницательна.

Если я расскажу Ирён, что на самом деле представляет собой «Хвавольдан», вряд ли что-то изменится, но это был бы непростой разговор. К тому же Саволь предупреждал, что раскрывать тайну посторонним – значит накликать на лавку беду. Пожалуй, лучше промолчать. Да и мертвые вряд ли обрадуются, если их прежняя жизнь станет предметом наших сплетен.

– В любом случае, Ёнхва, тебе бы подружиться с ним.

– С кем?

– С тем парнем, Саволем.

– Почему?

– Сказали же, он хороший малый.

Ирён медленно и тщательно жевала отварные черные бобы – одну из закусок. Я тоже положила фасолину в рот, поперекатывала