Шишкин корень - Алиса Стрельцова

В нашем двадцать первом веке мне Ильинка тоже понравилась. Я несколько раз по ней прогуливался, гуглил здания, считывая телефоном коды на стенах. Ильинка напоминала мне родные улицы Томска. Здесь царила атмосфера уюта и спокойствия, такая бывает только в маленьких городах.

Колокольный звон густо разливался по улице, заглушая перекличку местных петухов. Я посмотрел на часы. Восемь шестнадцать. До встречи с Гришкой у меня уйма времени. Можно погулять.

Я дошёл до Вознесенской церкви. К храму тянулись прихожане, крестились у входа и исчезали за массивной резной дверью. Некоторые подавали монетки босоногим мальчишкам, настойчиво подпирающим крыльцо. Храм совсем не изменился: белоснежное здание – пятикупольное, с большой колокольней.

Рядом с храмом – солидный особняк, который я заметил ещё в моём времени. Сейчас дом выделялся зеркальными стёклами в окнах и бронзовой, с золочёными вензелями решёткой. К широким центральным воротам с обеих сторон примыкали две П-образные свежевыбеленные калитки. На каждой из них возлежал гипсовый лев. Львы с обожанием смотрели друг на друга и очень уж смахивали на довольных жизнью шарпеев. Жаль, но до двадцать первого века они не дотянули.

А вот стены, как и в моём времени, украшены маскаронами. Это рельефные, похожие на маски изображения мифических героев или гротескных персонажей (не путать с маскарпоне, итальянским сыром) – я читал про них в «Википедии». Маскароны я видел разные: милые женские головки, Медузу Горгону[6], Зефира[7], раздувающего щёки, но такие смешные, в виде бабуль в платочках, завязанных под подбородком, – только здесь.

Сегодня лицо бабули показалось мне знакомым. Близко посаженные глаза и волевой подбородок с ямочкой не давали покоя: где-то я их уже видел. Я так долго всматривался в изображение, что бабуля мне даже подмигнула. Буся звонко залаяла, и наваждение исчезло.

Остановился я под деревом со стороны храма, прямо напротив открытого балкона, сильно смахивающего на нос корабля. Форма балкона та же, а вот опоры выглядят иначе: вместо массивных оштукатуренных колонн здесь тонкие чугунные.

Я кормил хлебом топчущихся вокруг голубей и пытался вспомнить, кого мне напоминают маскароны, когда на балкон вышла девчонка в длинном розовом халате, с волнующимися на ветру светло-каштановыми волосами. Растущая под балконом липа с раздвоенным стволом тянулась зелёными лапами ей навстречу. Девочка пробежалась рукой по глянцевым листьям и вдруг повернулась в мою сторону.

Она!.. В груди выросло что-то большое, подкатило к горлу, дыхание перехватило, застучало в висках. Я спрятался за ветки деревьев, зарылся в них поглубже.

Девочка подошла к кованому кружевному бортику, перегнулась через край балкона, посмотрела вниз. Волосы расстелились по перилам золотистой волной. Она выпрямилась, опустила длинные ресницы, подставила лицо утренним лучам.

Очень похожа на Рябинкину! Но не Машка: родинка над губой, пониже ростом, и лицо такое настоящее, совсем детское и приветливое, словно распахнутое окно.

Блеснула стеклом балконная дверь, девчонка испарилась… Я ещё долго не покидал наблюдательный пост в надежде снова увидеть её.

Буся, устав от безделья, бросилась за проезжавшей мимо телегой. Громко окликая хулиганку, я побежал за ней вдоль дороги. Одной рукой поймать Бусю было непросто – не бросать же скрипку! Как только я догонял черноглазую бестию, она меняла направление движения. Наконец я споткнулся и неуклюже рухнул на мостовую. Буся остановилась и, подлизываясь, завиляла хвостом.

Справа раздался заливистый девичий смех. На асфальтовой дорожке в двух шагах от меня стояла Она, с портфелем и в гимназической форме. Я поднялся, отряхнулся, сгрёб Бусю в охапку.

– Какой славный щенок! Твой? – Девчонка смотрела на меня совершенно оливковыми глазами и улыбалась.

Потом она медленно двинулась в сторону приюта. Буся засеменила за ней – предательница! Я пошёл следом, вдыхая знакомый розовый аромат.

– Моя. Это девочка, зовут Буся, а меня – Сергей. – Щёки окатило жаром: «Вот дурень! Зачем я про Сергея сказал, меня ж никто не спрашивал!..»

– Я тебя видела вчера на Покровке, только ты был без Буси. Хорошо играешь.

Она меня запомнила… Голова кружилась, как на карусели. Я сказал как можно небрежнее:

– Если честно, был вчера не в форме… Обычно я играю лучше. А Бусю я вечером нашёл.

В разговоре возникла пауза, с каждой секундой всё больше отрывающая меня от собеседницы, словно трап от самолёта. Я должен был что-то спросить, но язык прилип к нёбу и не поворачивался.

– Приходи сегодня в пять часов к воротам моего дома, да скажи, что Галина Николаевна велела. Только обязательно. – Девочка с улыбкой помахала мне рукой, перешла на другую сторону улицы и впорхнула в калитку, выкрашенную в зелёный цвет. За ней высилось здание Нижегородского строительного института, которое сейчас оказалось женской Мариинской гимназией.

«Есть! Она назначила мне встречу!» Я танцевал посреди улицы до тех пор, пока Буся, глядя на меня, жалобно не заскулила. И тут меня осенило, что сегодня в тринадцать тридцать один я должен вернуться домой. Я развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно поплёлся назад к храму.

Глава 8

Балчуг

Как только отзвонили колокола, я увидел Гришку, уверенно шагающего к храму. Глянул на часы – ровно девять. Для меня было загадкой, как он, не имея часов, умудрялся ориентироваться во времени и оставаться при этом пунктуальным.

Гришка подошёл ближе. Я оторопел: под левым глазом у него красовался здоровый синяк.

– Кто тебя так? Вчера по дороге домой?

– Нет, дома. Батя постарался. – Гришка вытер нос рукавом рубахи. – Тётка напела, да ещё вернулся поздно…

– Всё из-за меня. – Я пнул ступеньку. – Отец пьяный был?

– Нет, трезвёхонький. Он, как выпьет, сразу добреет, а трезвый – зверь.

Я заметался вдоль крыльца. Смотреть на Гришку не было сил, хотелось кому-нибудь врезать покрепче.

– Да ладно ты, не кипи! Чай, не впервой, я привыкший! – Он похлопал меня по плечу.

– Батя что, всё время тебя бьёт?

Я даже представить не мог, чтобы отец поднял на меня руку. Он голос-то никогда не повышал. Самое неприятное, что я от него однажды услышал, – «отстань». Мама, конечно, ворчит и охает, если я поздно прихожу домой. Но накричать или ударить собственного ребёнка – никогда.

– Да это ж разве бьёт? Так, пошумел немного. Как устроился на пивзавод, стал смирным. Раньше, когда извозом занимался, бывало, и хлыстом отхаживал, ежели попаду под горячую руку. Когда меня из училища