Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— А кто?

— Мастера. Те, кого вытеснили. Те, кто захочет заплатить не за свечу, а за возвращение своего места. Если девять человек заявят права на три ряда и внесут хотя бы часть сбора открыто, Совет не сможет сказать, что ярмарка держится только на моей прихоти.

— Сможет.

— Но ему будет труднее.

Он молчал, и я вдруг поняла: он больше не смотрит на меня как на пустую вдову, которую нужно проводить от одного решения к другому. Он всё ещё считал меня неопытной, упрямой и, возможно, обречённой на провал. Но теперь в этом взгляде появилась новая осторожность. Не та, что бывает перед слабостью. Та, что возникает перед человеком, который способен выдержать удар и остаться стоять.

— Тогда вам нужно идти не к Совету, — сказал он. — И даже не к Ульяне.

— В нижний квартал.

— Да. Но не одной.

— Вы предлагаете сопровождение?

— Я предлагаю не путать смелость с желанием дать врагам удобный случай.

— И кто пойдёт со мной? Вы?

— У меня служба.

Это прозвучало сухо, но я заметила, что он отвёл взгляд к лестнице, где уже ждал молодой стражник.

— Я велю двум людям держаться на расстоянии. Не вмешиваться без причины.

— Чтобы следить за законностью?

— Чтобы вы не исчезли в переулке до первого звона.

Я должна была возразить. Сказать, что не нуждаюсь в охране. Но после таблички на воротах и бумажной петли Совета такая гордость была бы пустой тратой сил.

— Хорошо, — сказала я. — Но они не должны заходить в дома мастеров. Я пришла просить доверия, а не приводить стражу.

— С этим можно согласиться.

На крыльце управы нас настигла Злата. Она вышла легко, без спешки, словно не получила отказа при всех, а просто решила продолжить приятную прогулку. За ней держалась служанка с меховой муфтой и молодой мужчина с папкой, тот самый, у которого вчера на ярмарке была трость с ветвью Ружинских.

— Соломея Андреевна, — позвала Злата.

Я остановилась.

— Вы забыли сказать мне что-то при Совете?

— Нет. Там было достаточно свидетелей. А здесь я хочу говорить по-женски.

Ратмир сделал движение, собираясь отойти, но я сказала:

— Останьтесь, Ратмир Олегович. После вчерашней таблички я стала ценить свидетелей.

Злата едва заметно склонила голову.

— Как угодно. Я всего лишь хотела, чтобы вы поняли: моё предложение останется в силе не всю неделю. Сегодня я готова была сохранить вам лицо. Завтра, возможно, смогу сохранить только угол в вашей бывшей ярмарке.

— А послезавтра?

— Послезавтра вы будете просить, чтобы Совет позволил вам уехать без долгового клейма.

Я посмотрела на её меха, на тонкие перчатки, на застёжку в виде той самой ветви, которую видела в книгах сборов.

— Скажите, госпожа Ружинская, торговый дом вашей семьи часто помогает тем, кого сначала загоняет в долг?

Её глаза блеснули.

— Осторожнее.

— Я учусь.

— У плохих учителей.

— Зато быстро.

Она подошла ближе. Ратмир не двинулся, но его присутствие стало ощутимее. Молодой человек с тростью перестал улыбаться.

— Вы думаете, если вчера несколько лавочников купили свечи, город теперь ваш? — спросила Злата. — Северин любит зрелища, Соломея Андреевна. Сегодня они положили монеты на ваш прилавок, завтра придут посмотреть, как вы их потеряете. Мастера не вернутся. Они помнят, чьё имя стояло на бумагах, когда их выгоняли.

— Значит, мне придётся дать им другое имя.

— Ваше?

— Ярмарки.

Она усмехнулась.

— Какая трогательная вера в старые доски.

— Лучше верить в старые доски, чем в новые петли.

Злата смотрела на меня ещё несколько мгновений. Потом повернулась к своим людям.

— Едем. Госпожа Воронова сегодня выбрала красивую смерть для своей надежды. Не будем мешать.

Когда её сани отъехали, я только тогда позволила себе выдохнуть. Ратмир заметил, но ничего не сказал. Иногда его молчание было удобнее чужой жалости.

Нижний квартал днём шумел громче, чем утром. Новости облетали его быстрее ветра. К тому времени, как я дошла до первой улицы ремесленников, о Совете уже знали. Люди смотрели иначе: не только с насмешкой, но и с ожиданием. Пятьдесят гривен за семь дней — сумма, которую можно было обсуждать с удовольствием, если платить предстояло не тебе.

Остап ждал у дома Ульяны. Рядом с ним стояла сама Ульяна, в рабочем переднике поверх тёплой юбки. Судя по выражению её лица, она уже успела услышать всё и решила, что я окончательно сошла с ума, но пока ей любопытно, чем закончится.

— Отказались? — спросила она.

— От Златы? Да.

— Дурная голова.

— Вы тоже так думаете?

— Конечно. Но если бы согласились, я бы забрала свою дощечку и больше с вами не разговаривала.

— Значит, дурная, но в нужную сторону.

Ульяна хмыкнула и сунула мне в руки небольшой свёрток.

— Ключ покажите позже. Сейчас идём к Мирону Ткачу. Он ворчит громче всех, но если его сдвинуть, за ним потянутся другие.

— Почему он?

— Потому что его место забрали первым после моего. И потому что у него язык длинный. Если поверит, к вечеру поверит вся улица. Если не поверит, тоже вся улица узнает.

— Обнадёживает.

— А вы думали, ремесленников пряниками вернут?

Мы пошли втроём: я, Ульяна и Остап. Двое стражников Ратмира держались далеко, как и было обещано, хотя нижний квартал всё равно заметил их почти сразу. Ульяна ворчала, что стража отпугнёт людей. Остап отвечал, что без стражи меня могут запереть в чьём-нибудь сарае до окончания семи дней. Я слушала их перепалку и думала, что странным образом она придавала сил. В ней было что-то домашнее, настоящее, не похожее на вежливые удары Совета.

Мирон Ткач жил на улице Суровой Нити. Его дом был длинным, с пристроенной мастерской, из окон которой тянулись полосы тёплого света. Внутри стучал ткацкий стан. Ритм был ровным, упрямым, как сердце человека, привыкшего работать даже тогда, когда злится на весь город.

Дверь нам открыл мужчина лет сорока с широкими ладонями и седой прядью у виска. Он увидел Ульяну, кивнул, увидел Остапа — нахмурился, увидел меня — хотел закрыть дверь.

— Нет, — сказал он.

— Все сегодня с этого начинают, — заметила я.

— Значит, умные люди.

Ульяна поставила ногу у порога так уверенно, что дверь не сдвинулась.

— Мирон, не ломай дверь. У тебя петли дороже гордости.

—