Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Я положила на стол дощечку Мирона. Он сам шагнул вперёд и поставил рядом три гривны.

— Я возвращаюсь на ткацкое место, если ярмарка примет три ряда, — сказал он. — И дам ткань на прилавок завтра. Не ради Вороновой. Ради своего имени.

Эта фраза была лучше любого моего довода. Потому что он не оправдывал меня, не защищал, не говорил, что поверил. Он просто назвал причину, понятную каждому в комнате.

Настасья развязала свёрток и показала ткань. Синее полотно развернулось по столу, и в артели стало тише. Хорошая работа всегда говорит убедительнее обещаний. Женщина с красными руками подошла ближе, коснулась края.

— Сколько за место? — спросила она.

— Посильный открытый взнос, — сказала я. — Кто сколько может, но запись будет при всех: имя, ряд, сумма, товар или работа. Кто не может деньгами — может досками, тканью, свечами, ремонтом навеса, расчисткой ряда. Никто не платит мне в карман. Всё идёт в общий сбор на пятьдесят гривен и на восстановление.

— А когда Совет снова поднимет сбор? — спросил кожевник. — Что тогда?

— Тогда поднимет не мне одной. Всем, чьи имена будут записаны. И всем придётся решать: молчать по одному или спорить вместе.

Савелий рассмеялся, но смех получился злым.

— Складно говорите. Где же вы были, когда нас выгоняли?

Комната замерла. Вот он, вопрос, которого я ждала и боялась. Я могла бы снова спрятаться за тем, что ничего не помню. Могла сказать, что прежняя Соломея была другой, слабой, обманутой, запертой. И всё это было бы частью правды. Но не той, которую могли принять эти люди.

— Молчала, — сказала я.

Ульяна повернула ко мне голову. Остап у двери сжал посох. Мирон опустил глаза.

— Прежняя Соломея молчала, — продолжила я. — Может быть, из страха. Может быть, из незнания. Может быть, потому что ей было удобнее не видеть, как чужие имена вычёркивают из книг. Я не стану оправдывать это вместо неё. Я могу только сказать, что сейчас молчать не буду. И если вы не поверите мне сегодня, я пойму. Но ярмарку всё равно попробую поднять. С вами или без вас. Только без вас она снова станет местом, где решения принимают те, кто не держал в руках ни ножа, ни иглы, ни веретена, ни молотка.

Слова дались тяжело. От них внутри будто оторвался кусок чужой кожи. Я не знала, простили ли бы они Соломею. Но я почувствовала: это был первый раз, когда её вина была произнесена без попытки спрятаться.

Савелий отвёл взгляд первым. Женщина с красными руками спросила:

— А защита от поборов? Красиво звучит, да только кто нас защитит, когда к лавкам придут городские сборщики?

Я достала из-за пазухи торговый лист вчерашнего дня и положила рядом с тканью.

— Открытая книга. Каждая монета записана. Каждый сбор объявляется при людях. Если придёт сборщик с новой бумагой, он зачитает её на площади и оставит копию. Если Совет назначает плату, мы требуем основание: указ, договор, срок, расчёт. Всё, что не записано, не платим.

— А если заставят? — спросил кто-то у стены.

— Тогда зовём свидетелей. Ратмира Соколецкого, если он обязан следить за процедурой. Горожан, если они покупают на ярмарке. Других мастеров, если один ряд хотят задавить отдельно. Я не обещаю, что нас не ударят. Я обещаю, что удар не пройдёт в тишине.

Ульяна подошла ко мне и встала рядом. Просто встала — плечом к плечу, перед длинным столом, перед Савелием, кожевником, женщиной с красными руками и всеми, кто ещё минуту назад смотрел на меня как на чужую.

— Я вчера дала имя честному ряду, — сказала она. — Сегодня повторю здесь. Моё место на ярмарке отняли нечестно. Госпожа Воронова сказала это при людях, как обещала. Я не знаю, какая она была раньше. Ту я помню плохо и сердито. Эту вижу второй день. Пока она держит слово.

Остап закашлялся, но на этот раз никто не улыбнулся. В комнате стояло напряжение, в котором решалась не дружба и не любовь, а возможность первого шага.

— Если Ульяна идёт, я тоже посмотрю, — сказала женщина с красными руками. — Рада Суконница. Денег дам мало, зато краски для вывесок — мои. Только чтобы без господских завитушек. Люди должны читать издалека.

— Запишу, — сказала я.

— Ефим Кузнечный, — отозвался кожевник, хотя по имени оказался не кожевником, а кузнецом в кожаном фартуке. — Дам скобы на два навеса и починю петли, если железо найдёте. Денег не дам. Железом и работой возьмёте?

— Возьмём.

— Трифон Колесник, — поднялся худой мужчина у печи. — Могу починить две телеги для подвоза товара. Но если у ворот опять поставят управских, сам с ними спорить не стану.

— Не один будете, — сказала Ульяна.

Савелий долго молчал. Потом поднялся, подошёл к стене, снял с гвоздя узкую резную планку и положил передо мной. На ней были выведены старые буквы его имени.

— Денег не дам, — сказал он. — Не потому, что нет. Потому что пока не верю. Завтра принесу работы на один прилавок и посмотрю, как вы будете держать ряд, когда придёт Злата.

— Принято.

— И ещё, госпожа Воронова. Если обманете, я сам вырежу на ваших воротах слова хуже тех, что там уже были.

— Тогда постарайтесь, чтобы буквы были ровные, — сказала я. — Плохая резьба испортит вид.

В комнате вдруг рассмеялись. Коротко, неровно, но по-настоящему. Савелий прищурился, и на мгновение мне показалось, что он хочет рассердиться, но вместо этого махнул рукой.

— Язык у вас стал опасный.

— Раньше, говорят, был бесполезный. Надо же было что-то менять.

Смех стал громче. Не все смеялись. Но враждебная стена уже дала первую трещину.

Мы писали список прямо на длинном столе. Бумагу дала Рада, чернила нашлись у хозяина артели, перо оказалось расщеплённым, но терпимым. Я записывала имена, взносы, работы, условия. Мирон — три гривны и ткань. Ульяна — свечи, медовый ряд, часть выручки в общий сбор. Аглая, которую обещали позвать, — свечной угол. Рада — краски и сукно для вывесок. Ефим — скобы, петли, работа у навесов. Трифон — телеги и колёса. Савелий — резной товар и стойки для имён. К ним добавились ещё двое: Варфоломей Бочар, готовый дать бочки под горячий сбитень и воду, и Матрёна Нитяная, пожилая женщина,