Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

— Я пришла не за именем Вороновых, — сказала я. — Я пришла за вашим.

— Моё имя уже однажды повисело у вас на ярмарке. Потом его сняли и бросили, как мусор.

— Я нашла вашу дощечку.

Он замолчал. В глубине мастерской ткацкий стан перестал стучать. Кто-то ещё слушал.

— Где? — спросил Мирон.

— Возле пятой лавки первого ряда. Сломанной она не была.

— Великое утешение.

— В старой книге сборов ваша запись была изменена. Сначала место сохранялось до первого звона. Потом другой рукой написали, что вы не явились.

Мирон открыл дверь шире. Лицо его не стало дружелюбнее, но теперь он слушал.

— Кто показал книгу?

— Остап открыл тайник. Ратмир Соколецкий опечатал записи.

— Пристав? — Он перевёл взгляд на Остапа. — Это правда?

— Правда, чтоб ей пусто было, — буркнул Остап. — И про книгу, и про печать.

Мирон отступил, пропуская нас в сени. Мастерская оказалась большой, тёплой, с двумя станами, мотками нитей, полками с тканью и лавкой у стены. За вторым станом сидела женщина с усталым лицом и внимательными глазами. На полу мальчик лет десяти разбирал клубки по цветам. Увидев меня, он спрятал руки под стол.

Я остановилась у порога мастерской, не проходя глубже без приглашения.

— Совет требует пятьдесят гривен обеспечительного сбора за семь дней, — сказала я. — Если я не внесу, ярмарку заберут. Если внесу одна, они скажут, что это прихоть вдовы. Мне нужны мастера, которые заявят права на места и внесут посильный сбор открыто. Не мне в руки. В книгу честного ряда.

Мирон рассмеялся. Смех был коротким и жёстким.

— Посильный? Когда у меня два года нет ярмарочного места? Когда мои ткани берут перекупщики за половину цены, потому что в гостиный двор меня не пускают без лишней платы? Вы пришли к тем, кого обобрали, просить деньги?

Слова были справедливые. От них хотелось отступить. Но если бы я искала лёгкие двери, не пришла бы в нижний квартал.

— Да, — сказала я. — Пришла. Потому что если деньги внесёт Злата Ружинская, вы не вернёте место никогда. Если сбор внесут мастера, хотя бы частями, это будет уже не моя просьба, а ваше право.

Женщина у станка заговорила впервые:

— Право? Нам его уже обещали.

— Кто?

— Ваш покойный муж.

В мастерской стало так тихо, что я услышала, как мальчик у стола перестал перебирать клубки.

— Всеволод? — спросила я.

Мирон резко посмотрел на жену, но она не отвела глаз.

— Скажи, — произнесла Ульяна. — Раз начала.

Женщина вытерла руки о передник.

— Он приходил к Мирону за неделю до смерти. Один, без Савватия Кривца. Сказал, что новый порядок был проведён не так, как он велел. Что места должны вернуть тем, у кого право старого круга. Просил собрать людей, но осторожно.

Мирон сжал челюсть.

— А через четыре дня его не стало. После похорон явился Савватий с городской бумагой и сказал, что Воронов перед смертью подтвердил все долги. А вдова, мол, ничего не знает и знать не желает. Что нам надо было думать?

Я держалась за край лавки, потому что под ногами вдруг стало ненадёжно. Вот оно. Не доказательство ещё, не печать, не договор. Но первый живой голос, который говорил: Всеволод не разорял ярмарку. Или хотя бы пытался остановить разорение.

— У вас есть что-нибудь от него? — спросила я. — Письмо? Записка? Свидетель?

Мирон покачал головой.

— Он боялся писать. Сказал только, что главный договор не у Совета. Что если с ним случится беда, искать нужно там, где первый звон не слышен, но ему отвечают.

— Что это значит?

— Не знаю.

Ульяна резко подняла голову.

— Повтори.

— “Где первый звон не слышен, но ему отвечают”, — медленно сказал Мирон. — Так и сказал.

Остап побледнел под загаром и седой щетиной.

— Мастерские под северной аркой, — выдохнул он. — Там колокол не слышали из-за стены, зато знак на камне отвечал светом.

— Какие мастерские? — спросила я.

Он повернулся ко мне, и в его глазах впервые был не упрёк, а страх за то, что мы могли найти.

— Те, что Совет велел заложить после смерти вашего мужа.

Мирон подошёл к полке, снял с неё старую деревянную дощечку со своим именем и положил передо мной.

— Я дам три гривны сейчас и ткань на два прилавка завтра. Больше не могу. Но если вы найдёте договор, госпожа Воронова, я приведу тех, кто ещё помнит, как ярмарка звучала до первого обмана.

Я взяла дощечку. На дереве под пальцами были вырезаны ровные буквы: “Мирон Ткач”.

— Где северная арка? — спросила я.

Остап ответил не сразу. Он смотрел в окно, за которым уже сгущался вечер, и, кажется, впервые за всё время жалел не о прошлом, а о том, что придётся снова открыть дверь, которую многие предпочли бы оставить замурованной.

— Под вторым рядом, — сказал он. — Там, где, по городским бумагам, ничего никогда не было.

Глава 5. Мастера, которых вычеркнули

Глава 5. Мастера, которых вычеркнули

Слова повисли в тёплой мастерской тяжелее любого приговора Совета. За окнами сгущался зимний вечер, в углу потрескивал маленький очаг, на станке Мирона ещё подрагивали натянутые нити, а мне казалось, что пол под ногами незаметно уходит вниз, к тем самым замурованным мастерским, о которых все предпочитали молчать.

— Как это — ничего никогда не было? — спросила я.

Остап отвёл взгляд от окна и провёл ладонью по бороде. В этом движении было столько усталости, что он вдруг показался старше, чем утром, когда спорил с Ульяной у ярмарочных ворот.

— Очень просто. Был ряд. Были мастерские под аркой. Были старые кладовые, где хранили общие печати, дощечки, договоры и праздничные фонари. Потом случился пожар в северном складе, хотя гореть там было нечему, кроме пустых ящиков. После пожара Совет сказал, что место опасное, велел вход заложить, а в новых бумагах оставил только второй торговый ряд наверху. Всё, что под ним, будто сгрызли мыши вместе с памятью.

Мирон Ткач стоял рядом с полкой, где раньше лежала его именная дощечка. Лицо у него стало закрытым, но я видела, как пальцы мяли край рабочей рубахи.