Попаданка в списанную вдову. Хозяйка зимней ярмарки - Лилия Тимолаева

Его жена, которую Ульяна назвала Настасьей, больше не садилась за станок. Мальчик у стола прижимал к груди клубки нитей и смотрел на нас так внимательно, словно понимал: взрослые произносят слова, из-за которых завтра в доме может стать опаснее.

— Почему вы раньше не сказали? — спросила я Остапа.

Он усмехнулся, но без прежней колючести.

— Кому? Прежней вам? Она бы побледнела, закрыла дверь и сказала, что ничего не может. Вашему мужу? Он сам до этого докопался. Совету? Совет и велел заложить. Злате Ружинской? Она бы прислала людей замуровать ещё раз, вместе со мной.

— Значит, вы молчали.

— Молчал.

Он не стал оправдываться. Сказал прямо, и от этой прямоты стало больнее. Я смотрела на него, на Ульяну, на Мирона, и в каждом лице видела одно и то же: у каждого здесь была своя правда, свой страх, своя усталость от борьбы, которую они проиграли ещё до моего появления.

Мне хотелось потребовать, почему они не сопротивлялись сильнее, не собрались все вместе, не пошли на площадь, не потребовали справедливости. Но я уже один раз стояла перед Советом и знала, как выглядит власть, когда у неё есть печати, деньги и умение говорить ласковым голосом перед тем, как отнять последнее. Людей ломают не одним ударом. Их загоняют платежами, слухами, запретами, пустыми обещаниями, пока каждый не решает, что один он всё равно не выстоит.

— Тогда теперь скажете мне всё, — произнесла я. — Не по кусочкам, не после того, как я случайно найду ключ или запись. Всё, что знаете о северной арке, старых договорах и людях, которых вычеркнули.

Остап нахмурился.

— Вы требовать пришли?

— Нет. Просить. Но просить честно. Если я должна отвечать перед Советом, мне нужна правда. Если вы хотите вернуть ряды, вам придётся перестать прятать её по домам.

Мирон положил на стол три серебряные гривны. Монеты звякнули глухо, по-деловому. Потом рядом легла его дощечка.

— Я позову Савелия, — сказал он. — Резной двор рядом, через две улицы. Только предупреждаю: он вас с порога проклянёт.

— Уже привычно, — сказала я.

Настасья подошла к сундуку у стены, достала свёрток плотной синей ткани и положила перед мужем.

— И это бери, — сказала она. — На два прилавка не хватит, на один хватит точно. Если уж возвращаться, то не с пустыми руками.

Мирон посмотрел на неё с такой благодарной досадой, что я отвела глаза. В этом коротком взгляде было больше близости, чем во всех воспоминаниях Соломеи о браке с Всеволодом. От этой мысли стало неловко и горько.

Ульяна завязала свёрток, будто командовала здесь с рождения.

— Пойдём все вместе. По одному нас уже вычёркивали. Пусть теперь смотрят на нас кучей.

— Куда? — спросила я.

— В старую прядильную артель. Там вечером собираются те, кто не хочет платить перекупщикам за место у чужого окна. Если хотите говорить с вычеркнутыми, лучше места не найдёте.

Остап недовольно крякнул.

— Там половина людей нас видеть не захочет.

— Значит, вторая половина дослушает, — отрезала Ульяна.

На улицу мы вышли уже не втроём. С нами шёл Мирон, неся ткань, Настасья — вопреки его попытке оставить её дома, Ульяна с корзиной свечей, Остап с посохом и я, прижимавшая к груди дощечку Мирона и маленький свёрток с ключом для первого звона. Двое стражников Ратмира держались на расстоянии, но нижний квартал всё равно заметил наше шествие. Из дверей выглядывали женщины, от лавок отрывались мастера, мальчишки бежали рядом, шепча: “Воронова идёт к артели”.

Каждый шаг давался труднее предыдущего. Не из-за усталости — к ней я уже начинала привыкать. Трудно было идти под взглядами тех, кто помнил прежнюю Соломею и не собирался дарить новой ни одного слова доверия вперёд. Я была для них чужой в дорогом траурном платье, с фамилией дома, от имени которого их когда-то выталкивали с ярмарки. И никакой вспыхнувший знак не мог сразу смыть годы молчания.

Старая прядильная артель оказалась длинным низким домом с широкими окнами, за которыми горел тёплый свет. Внутри пахло шерстью, дымом, хлебом и красильными чанами. На стенах висели мотки нитей, у дальней стены стояли скамьи, посередине — длинный стол, покрытый следами ножей, краски и горячих кружек.

Разговоры оборвались, как только мы вошли.

Я насчитала больше двадцати человек. Кто-то сидел за столом, кто-то стоял у стен, кто-то держал в руках незавершённую работу: резную ложку, кожаный ремень, кусок сукна, связку берестяных полос. Лица были разные — злые, настороженные, усталые, любопытные. Но почти у всех в глазах появлялось одно и то же, стоило им узнать меня: вот она, из-за кого можно вспомнить старую обиду.

— Привела? — спросил сухой седой мужчина с ножом в руке. — Ульяна, ты совсем разум растеряла?

— Савелий, если бы я растеряла разум, пришла бы к тебе за советом, — ответила Ульяна. — А я пришла говорить о ярмарке.

Савелий Резной двор. Имя из старой книги. Я узнала его по дощечке, которую держала вчера. Он заметил, как я на него смотрю, и усмехнулся.

— Вспомнили, госпожа? Или подсказали?

— Я нашла вашу дощечку возле первого ряда, — сказала я.

— И что? Пришли вернуть деревяшку, чтобы совесть полегчала?

— Совесть от чужой деревяшки не легчает. Я пришла предложить вернуть место.

По комнате прошёл гул. Кто-то рассмеялся. Женщина с красными от краски руками громко сказала:

— Место? То самое, за которое мы уже платили трижды?

— Не место за новый побор, — ответила я. — Место по старому праву. С открытой записью, с ценой мастера, с общим сбором, который видят все. Без тайных платежей Савватию Кривцу, без переписанных долгов, без пустых номеров вместо имён.

Имя Савватия сработало лучше громкой речи. Разговоры стихли. Несколько человек переглянулись.

— Кривец здесь при чём? — спросил плотный мужчина с кожаным фартуком.

— При том, что в старых книгах его рукой или по его приказу менялись записи. Места переходили в резерв городской управы, сборы росли втрое, часть платежей уходила через торговый дом Ружинских. Книги найдены в весовой. Опечатаны печатью княжего пристава.

— Пристав теперь ваш ручной? — бросил Савелий.

— Нет. И вряд ли когда-нибудь станет. Он следит за тем, чтобы Совет не смог сказать, будто книги подменили.

— Совет скажет что угодно, — сказала женщина с красными руками. — У него рот большой.

— Именно поэтому говорить должны