Арт 1 - Константин Георгиевич Калбанов

— Поранили малость, а после я умудрился заколоть четрёхрангового его же кинжалом с «Упырём», — пожал я плечами.

— И остался жив⁈ — не смог сдержать удивлённого восклицания отец.

— Прости, в следующий раз непременно помру, — ухмыльнулся я, припомнив насколько мне было хреново.

— За языком следи. М-мальчишка, — хмуро бросил он, сняв цилиндр и промокнув платком лоб.

— Больше не буду. Но нет худа без добра. Зато я уже имею второй ранг.

— И испорченную физию. Ладно, найдём лекаря.

— У нас Аня в университете, а Игорь в кадетском корпусе. Мне ведь не завтра жениться, так что, успеется ещё.

— Больно много, как я погляжу, ты взялся рассуждать, Роман.

— Так ведь по делу говорю, отец.

— По делу или нет, то не тебе решать. Матушка где?

— В комнате, отдыхает.

— А ты, стало быть, пострелять ходил, — кивая на мой арсенал, спросил он.

— Так и есть. Матушка мне трофеи отдала, вот и набиваю руку.

— Знатные трофеи. Но по руке ли тебе?

— По руке, если не палить из всех стволов разом.

Когда отец вошёл в занимаемую нами комнату, матушка уже проснулась и успела привести себя в порядок. Так что мужа встречала при полном параде. Насколько это вообще возможно в условиях почтовой станции. Отец обежал супругу взглядом, в поисках возможных повреждений, хотя и знал, что с нею ничего не случилось. Потом сграбастал в объятия и шумно выдохнул, как человек у которого буквально камень с души свалился. И как только ему выдержки хватило на разговор со мной? Впрочем, чего это я, сын же как-никак. Хотя-а-а… Ай, ладно. Чего ковыряться.

— Господи, Саша, ты поехала в Тулу чтобы просто забрать Рому из гимназии, — отстранившись, и сжав ладонями её виски, укоризненно покачал он головой.

— Прости, — с виноватой улыбкой ответила она.

Он ничего не ответил, впившись в неё поцелуем, и я поспешно прикрыл дверь, не желая мешать родителям. Да им уже под полташок, но кто сказал, что к пятидесяти жизнь заканчивается. Уж не я, это точно. Сердце кольнуло. Светка и в пятьдесят умела включать игривую девчонку, чем невероятно заводила меня, я в свою очередь распалял её, а заканчивалось это феерическим всплеском чувств и эмоций. Ну вот не поворачивается у меня язык назвать происходившее между нами просто сексом. Пафосно? Да идите вы в задницу.

Разложив свой арсенал на столе в обеденном зале, я прикупил у смотрителя ещё один лист бумаги и выпросил во временное пользование свинцовый карандаш. Понятно, что я забрал из гимназии свои принадлежности, оставлять их в дортуаре* глупость несусветная. Тут проживая нельзя быть уверенным в их сохранности, что уж говорить, если оставить сундучок без пригляда на пару месяцев. Хорошо как он сам останется.

*Дортуар — устаревшее, общая спальня для воспитанников в учебных заведениях с постоянным проживанием.

Давно не брал я в руки карандаш. В последний раз за пару дней до того злосчастного выхода, когда меня достал-таки дрон. Даже дрожь в пальцах появилась, а по телу пробежала волна возбуждения и нетерпения. Однако, стоило прикоснуться карандашом к бумаге, как осталось лишь ощущение приятного пульсирующего комка под ложечкой, а рука обрела уверенность и твёрдость.

Мне рассказывали, что пилигримы обладая способностью отстраняться от тела и абсолютной памятью достаточно быстро учатся рисовать в стиле гиперреализма. Тут всего-то и надо, приложить старание и усидчивость. Но это явно не мой случай. Старание да, без него ничего не получится, кроме скетчей, которые вообще рисуются сами собой выражая моё настроение. А вот усидчивость мне не нужна от слова совсем. Потому что я ничуть не напрягаюсь, получая лишь чистое и незамутнённое удовольствие.

Вообще-то свинцовый карандаш не совсем тот инструмент с помощью которого можно было бы рисовать в стиле гиперреализма. Рисунок получается качественный, но весьма бледный и бедный на оттенки. А это главное в данном стиле. Получается хорошо, но достичь сходства с чёрно-белой фотографией попросту нереально. Впрочем, как раз с сегодняшними фото очень даже сопоставимо.

— Что это у тебя? — услышал я за спиной голос отца.

— Да, так, коротаю время, — обернувшись, ответил я.

— Саша, посмотри как наш сын наловчился рисовать, от светописи* не отличить, — взяв со стола мой рисунок, произнёс он.

*Светопись — устаревшее название фотографии в девятнадцатом веке.

— И сколько тебе нужно времени, чтобы нарисовать его? — спросила матушка, всматриваясь в своё изображение.

— На этот мне понадобился час.

— Всего-то в четыре раза дольше, чем в салоне светописи, — хмыкнул отец.

Это он несерьёзно. Ведь видно, что прорезавшийся у меня талант его явно порадовал. Матушка была права, когда говорила о том, что он любит прихвастнуть достижениями своих детей, и сейчас у него появился для этого лишний повод. А я что, мне не жалко. Чем бы родитель не тешился.

— Зато мне не пришлось четверть часа стоять замерев в одной позе, не моргая и не меняя мимику лица. Это утомительно, знаешь ли, — парировала матушка.

— Туш-ше, — подняв руки, признал он своё поражение.

Несмотря на то, что к вечеру на почтовой станции вновь прибавилось проезжего люда, для меня всё же нашёлся отдельный уголок, пусть им и оказался чулан. Вот ни разу не горю желанием встревать между родителями, которых сложившаяся ситуация прямо-таки разохотила. Видно же, что одного скоротечного раза им явно недостаточно.

И утром я лишний раз убедился в правильности своего решения. Уж больно довольными они выглядели. А из глубины взгляда матушки пропала затаившаяся там тревога и чувство вины…

Антона и Ерёму отец решил везти в имение и похоронить на погосте со всеми почестями, чтобы крепостные видели, отношение барина к тем, кто отдал за господ свою жизнь. Кроме того, он собирался выделить ещё и по пятнадцать рублей каждой семье, потерявшей кормильцев. Ну и заботу о них взять на себя, не без того.

Впрочем, в любом случае позаботился бы, не дело, чтобы крепостные горе мыкали. Он у меня вообще хозяйственный. За свой счёт снабдил все семьи железным инструментом и даже германскими плугами. А он, на секундочку, стоит не меньше двадцати пяти рублей. В общем же, обеспечить семью современным инвентарём обойдётся минимум