Абиссинец 1889. Том 2 - Сергей Насоновский

— О, толченый уголь с солью? — я принюхался. — Моя матушка так же делала. Только она из вербы уголь пережигала.

— А у нас березовый, батя научил, — закивал Олег. — Потом, как поснедаем, живицы лиственничной пожуешь. Бабка говорит, от нее зубы словно китайский фарфор блестят.

— Уголек дело знакомое, а вот про живицу раньше не слыхал.

Обмакнув палец в угольную крошку, я прошелся по деснам и прополоскал рот. Толкнул вверх медный шпенек рукомойника. Ледяная струя окончательно смыла остатки сна. Я растерся жестким льняным рушником, осторожно обходя повязки, и пошел в дом за Олегом.

У печи, гремя ухватами, хлопотала Пелагея Александровна. За столом, набросив на широкие плечи суконный чекмень, сидел крестный. Из своего угла, кряхтя, поднялась бабка Акулина. Она зыркнула на Олега, тот уже шмыгнул мимо нее к лавке.

— Чего завертелся, егоза? Пошто Андрея ни свет ни заря поднял?

— Матушка, кто же службу нести будет? — усмехнулся крестный. — Некогда бока отлеживать, дел полно.

— Какая ему служба-то, Степан? Ты глянь, он же еле живой до нас добрался, прости Господи.

— Никто Андрея сегодня на коня сажать не собирается. Только к Денису Ивановичу все ж сходить надобно.

Бабушка перевела взгляд на меня.

— Ну, слава Богу, одна ночь, гляди, уже и на человека стал похож. Садись к столу, чего стоять-то. Вон Олег наш не зевает.

— Спаси Христос, Акулина Никитишна, — я почтительно поклонился всем домашним и сел на лавку.

Крестный мне подмигнул.

Посреди стола в глубоком глиняном горшке парила сдобренная маслом пшенная каша. Я отломил ломоть каравая и спросил:

— Степан Анисимович, я во дворе колоду приметил. То, что ножи да топоры метаете, дело понятное. А стрелы откуда? Неужто из лука стреляете?

— Глазастый ты, — усмехнулся крестный. — Ножи метать это я Олежку приучаю, а стрелы уж его баловство.

Он кивнул на сына.

— Наслушался баек про времена Ермака, да у гольдов-охотников насмотрелся. Поверье у них есть: ежели первого зверя не пулей взять, а стрелой, удача охотничья и воинская с тобою на всю жизнь останется. Вот он и стругает себе палки, хан уссурийский.

Олег не смутился, только усмехнулся. С самоиронией у него, похоже, все было в порядке.

— Андрей, а скажи… Правда, что ты с маньчжурами в рукопашную сходился? Страшно было, когда они на катер лезли? — вдруг спросил он.

— Было дело. Да особо рассказывать не о чем. А страшно, конечно, было. Много их на нас тогда неслось, на всех свинца не хватало.

— Отставить пустой треп! — осек его Степан Анисимович и нахмурился. — Ешь давай, не мели языком лишку.

Олег зарделся и принялся работать ложкой. Крестный озвучил план на день:

— Как поснедаем, дуй к фельдшеру Юдинцеву на перевязку. Потом ступай в станичное правление.

Он окинул взглядом мою рубаху и покачал головой.

— Только в таком виде по станице шастать не след. Олег, дай пока брату свою справу.

Крестный снова посмотрел на меня:

— Пока в этом походишь, а там закажем по размеру. Сначала с Огородником переговорить надо.

Я переоделся в бешмет и шаровары. Одежда была чистая, Олегу шитая на вырост, потому пришлась мне почти впору. На голову надел черную папаху с темно-зеленым суконным донцем, затянул ремень, натянул ичиги. Видок получился тот еще, но уже не оборванец. После тряпья, в котором я ступил на этот берег, и это было почти роскошью.

Во дворе бабка Акулина, повязав голову темным платком, колдовала над грядками. Татьянка носилась с лубяным решетом, полным зерна. Кормила кур, утят и гусей, особенно яростно отгоняя самых наглых от пернатой молоди. На одного гусака, норовившего ущипнуть ее за босую ногу, девчушка прикрикнула так звонко, что тот отпрыгнул в сторону, захлопав крыльями.

Я спустился с крыльца и направился к конюшне. Олег сидел на чурбаке, зажав коленями пересохший кожаный хомут, и усердно натирал его жиром.

— Благодарствую, Олег. Одежда села тютелька в тютельку, словно под меня шили.

— Добре, Андрей, носи. Только ты в ней хунхузов резать не собирайся. Я ее еще сам толком не успел походить.

— Ежели соберусь, мясницкий фартук прихвачу, чтобы кровью не заляпать, — отшутился я. — Ладно, к вечеру увидимся. Лук-то покажешь?

— Конечно! — Олег подорвался и уже шагнул куда-то вглубь конюшни.

— Да погоди ты, это вечером. Мне же к фельдшеру пора.

Станица Лончаково жила обычной жизнью. Я шел один по широкой, еще не просохшей улице. Навстречу попадались казаки верхом, еще были две телеги. На меня оглядывались с любопытством, здоровались, но вопросов не задавали.

Подворье станичного фельдшера Юдинцева я узнал издалека. Во дворе была суматоха. У распахнутой калитки стояла телега, запряженная взмыленной кобылой. Еще на подходе я расслышал могучий петровский загиб и невольно вспомнил боцмана с «Костромы» во время шторма.

Я ускорил шаг, взбежал на крыльцо и заглянул в открытую дверь.

Прямо на полу, на окровавленной дерюге, лежал бледный человек. Правая штанина располосована, из глубокой рубленой раны на ноге толчками била кровь. Артериальное кровотечение. Я понял это сразу. Вернее, понял, что в этом разбираюсь.

Двое казаков топтались рядом в растерянности. Сам Роман Васильевич судорожно пытался наложить тугую повязку, прикрывая рану сложенной в несколько слоев тряпкой. Но кровь мгновенно пропитывала ткань и струилась по его пальцам.

— Держи его! Ногу держи, говорю, бьется же! — кричал фельдшер.

Раненый истекал кровью, и времени на раздумья не было. Юдинцев пытался перетянуть бедро выше раны кожаным ремешком, скручивая его палкой. Но повреждение, похоже, уходило к самой паховой складке, и кровь продолжала хлестать.

Я шагнул вперед, упал на колени рядом с раненым. Память Добрецова пришла вовремя.

«О, это что-то новенькое. Ну давай, подсказывай, авось спасем».

— Роман Васильевич, дозвольте подмогну!

Не дожидаясь ответа, я отстранил руку опешившего фельдшера. Рана действительно была высоко, почти у паха. Скрутка тут не поможет. Я сместил ладонь выше, уперся кулаком в живот мужика, чуть левее пупка, и с силой вдавил вглубь, навалившись всем весом.

— Ты что творишь, кишки же выпустишь ему! — крикнул Роман Васильевич, пытаясь оттолкнуть меня за плечо.

Но в тот же миг алый фонтан из раны иссяк. Пережатая у самого позвоночника брюшная аорта остановила кровь. Раненый застонал и обмяк. Фельдшер уставился на рану, потом перевел на меня ошалелый взгляд.

— Ты… как это? — выдохнул