Падение Левиафана - Денис Старый

будущего (как считал Государь). Но современные русские средства поражения способны безжалостно уравнять шансы, а то и переломить хребет огромной орде, если эта орда имеет архаичную артиллерию, не знает нарезного оружия и панически боится правильного, сомкнутого штыкового боя. А русская армия теперь владела всем этим и постоянно совершенствовалась.

Когда адъютант и бесстрастный представитель Комиссариата наконец покинули шатер, оставив после себя тяжелое послевкусие принятых решений, Ласси позволил себе немного расслабиться. Вестовой тут же внес поднос с дымящейся туркой — старый солдат искренне полюбил терпкий, горько-пряный крымский кофе. Следом появился и завтрак: истекающие обжигающим соком и жиром горячие чебуреки. Лекари твердили, что такая тяжелая пища не идет на пользу пожилому Петру Петровичу, но отказаться от этого степного лакомства он не имел ни малейшего желания. Тем более сейчас, когда ему предстояла изнурительная, каторжная работа ума.

Оставшись в одиночестве, фельдмаршал склонился над раскинутыми картами. Он пока не привлекал штабных писарей и даже словом не обмолвился с Матюшкиным. Ласси лично, в строжайшей тайне, разрабатывал диспозицию грядущего генерального сражения. Он маниакально жаждал реабилитировать свое имя после той кровавой осечки. И, возможно, именно поэтому, заглушив голос совести, он дал зеленый свет тем чудовищным операциям, что предложил Гавриков.

Проиграть эту битву он не имел права. Ни перед царем, ни перед историей. А там, в Петербурге, как ему уже прозрачно намекали нужные люди, перед победителем маячил пост военного министра. Учитывая, во что превратилась армия под властью преображенного Петра, стать военным министром в империи, обладающей лучшей армией мира — это венец карьеры. Это значило для ирландца Пирса Эдмонда де Лейси куда больше, чем призрачная возможность стать, к примеру, каким-нибудь герцогом Вюртембергским.

Глава 7

Гавайские острова.

21 июля 1726 года.

Влажный, пропитанный ароматами экзотических цветов и солью океана воздух густым маревом висел над русским фортом. Триколор ходил ходуном, того и гляди мог бы отвязаться. Так что уже дважды проверяли крепления.

Все суетились, работали, обозники готовили сытный обед с местных тарпанов и привозного ячменя.

А они стояли в тени широких пальмовых листьев и просто смотрели друг на друга. Боялись моргать, шевельнуться, чтобы ненароком не спугнуть ту связь, что установилась между ними. Связь, которая стара, как мир человека, которая и есть главное условие жизни — любовь.

Они уже знали десятки слов из языков друг друга и при желании вполне могли бы попытаться изъясниться. Но ни он, ни она не хотели нарушать эту хрупкую тишину, их тишину, парадоксально установившуюся в людском гомоне и звуках инструментах. К чему ломаные и нелепые фразы? Казалось, что эти долгие, пронзительные взгляды передают куда больше глубоких чувств, чем способен выразить любой ограниченный лексикон. Выучить сложнейший русский язык, даже для такой природной умницы как Нинуа, за столь короткий срок было просто немыслимо.

Лейтенант флота Дмитрий Овцын, со своей стороны, уже неплохо освоил певучие гавайские диалекты, но тоже упорно молчал. Он дал себе слово: он заговорит с ней о главном лишь тогда, когда сможет без запинки передать всю ту бурю, что разрывает его сердце. Когда у него будет достаточно нужных слов, а может — он даже напишет для нее пронзительные стихи на ее родном языке. Чтобы она, услышав тембр его голоса, раз и навсегда поняла, как отчаянно и беззаветно русский офицер полюбил дочь вождя.

Но эта иллюзия покоя на краю света длилась недолго.

— Ваше благородие! Где командир⁈ — хриплый, срывающийся крик разорвал тропическую идиллию.

В форт, тяжело грохая сапогами, сбивая дыхание и роняя капли пота, вбежал матрос. Это был боец из секретного дозора — того самого «вороньего гнезда», искусно замаскированного на вершине исполинского дерева на высоком холме. С той головокружительной высоты в подзорную трубу океанский горизонт и подступы к острову просматривались больше чем на десять верст вокруг. И судя по бледному лицу матроса, он увидел там нечто такое, что не сулило русскому гарнизону ничего хорошего.

— Сидит, всё смотрит на девку, — как только Овцын отвлекся, вполголоса хмыкнул капрал Шишкарев, сплевывая табачную жвачку в горячий песок. — Венок, вишь, сам сплел, подарил этой… туземке. Ну, я его, в общем, понимаю. Это у нас на соседнем острове уже бабы есть, пристроились солдатики. А командир-то молодой, кровь горячая. На наших девок сроду не смотрел, а на эту дикарку нынче только и глазеет, ровно приворожила.

— Разговорчики мне там! — неожиданно резко, так, что подчиненные разом вздрогнули и вытянулись во фрунт, оборвал его Дмитрий Овцын. Лейтенант, казалось, всецело поглощенный созерцанием океана, слышал каждое слово. — Что еще стряслось? Докладывайте, с чего переполох начинаете.

К ним, тяжело ухая сапогами и роняя капли пота, подбежал сержант Плетнев. Лицо его под слоем серой пыли было напряженным.

— Там… много чего, ваше благородие. Прямо день событий сложился! Тихо все, а нынче… — выпалил сержант, с трудом переводя дух. — Бабы с детишками, да в меньшей степени старики с мужиками, толпой бегут к нам со стороны джунглей. В голос воют, в ужасе. А по флангам разведчики этих злыднев тикуава… или как их там, леший знает, зовут злодеев… тенями рыщут. Раскрашенные все, при оружии. Ошиваются на кромке леса. Того и гляди, на приступ пойдут!

— Играйте тревогу! К пушкам! — вмиг преобразившись, сбросив лирическое оцепенение, жестко скомандовал Овцын. Глаза его сузились, превратившись в две ледяные щели. — На корабль немедленно весточку пошлите! Добре, что он еще не успел сняться с якоря!

Овцын, мало того, что уже лейтенант, так уже и комендант крепости.

Наверное, только здесь, на бесконечно далеком, пахнущем чужой кровью и гниющими джунглями фронтире Империи, можно было так лихо, перешагивая через ступени, шагать по карьерной лестнице и получать чины. В Петербурге за это интриговали десятилетиями, а здесь всё решали сталь, свинец и готовность умереть.

Ну и кадровый голод сам по себе. Но много ли людей согласятся только год добираться до места службы, когда убыль в пути людей по причине смерти в десять процентов не является чем-то необычным? А обмороженные конечности и вовсе.

Впрочем, не только тут чины получали. Шла жестокая война на выживание с турками, а на войне исправная служба и обдуманные, хладнокровные подвиги вознаграждались стремительно.

Свой новенький чин лейтенанта — максимально возможный, которым имел власть наградить прямо в походе капитан шестнадцатипушечного шлюпа — Дмитрий Леонтьевич Овцын заслужил сполна. После того первого, кровавого столкновения с местными (которое штаб в итоге признал удачным, хотя оно и вскрыло бездну сложностей в освоении острова), действия молодого офицера сочли на