Падение Левиафана - Денис Старый

Был не просто повод для вмешательства во внутренние дела острова.

Наградой стало назначение. Овцына сделали комендантом новой колониальной крепости Елизаветград. Нюанс заключался лишь в том, что комендант уже был, а вот самой крепости в природе пока не существовало. Так что первоочередной задачей лейтенанта стало возведение острога.

Для подобных заморских приобретений государевой канцелярией был утвержден типовой проект фортеции, рассчитанной на размещение до роты солдат, с возможностью дальнейшего модульного расширения. Гениальность новой имперской логистики поражала: под эти нужды с корабля на берег просто спускали четыре огромных, опечатанных сургучом корабельных ящика. В них находилось абсолютно всё — точно отмеренное число топоров, двуручных пил, бухт прожженной смолой веревки, пуды кованых железных скоб, гвоздей и даже два хитроумных блочных подъемных механизма. Распаковывай и строй.

Всё было продумано до мелочей, чтобы облегчить каторжный труд в невыносимой тропической жаре и возвести форт в кратчайшие сроки. И здесь Овцыну повезло: почти вся команда шлюпа спустилась на берег ему на помощь. Четыре дня и четыре ночи матросы и морские пехотинцы рубили неподатливое «железное» дерево, стирая ладони в кровавые мозоли и засыпая лишь урывками, прямо на стружке. Но первая линия обороны Елизаветграда встала намертво — ощетинившийся бойницами, пахнущий свежей смолой частокол.

Из-за этих стен уже можно было огрызаться огнем, попутно планируя дальнейшие работы: установку угловых и внутренних башен. Когда на них разместят укрытых брустверами штуцерников с нарезными стволами, никакая орда аборигенов, сколь бы велика она ни была, не сможет прорваться внутрь.

Названия для таких форпостов, как Елизаветград, тоже утверждались заранее, в прохладных петербургских кабинетах, где не знали запаха тропической лихорадки. Иначе Овцын, не раздумывая, назвал бы этот бревенчатый городок на краю света по-другому. В честь прекрасной и бесконечно печальной девушки. В честь дочери местного вождя — того самого вождя, которого русским картечам пришлось убить в первом же бою. В честь Нинуа.

— Я есть встретить тот люд! — еще не успев подойти, тяжело опираясь на два костыля, выкрикнул брат Нинуа, устремившись к наблюдательному пункту форта. Местное, труднопроизносимое имя парня русские матросы выговорить не могли, а потому быстро окрестили его просто Алексеем.

— Здесь я решаю, кто и с кем будет разговаривать, — жестко осадил Овцын родного брата Нинуа. И лейтенанту было абсолютно плевать, что перед ним, мало того, что кровный наследник убитого вождя, так еще и брат-двойняшка девушки, к которой его так неудержимо влекло. — Или ты забыл, Алексей, что уже присягнул на верность русскому государю? Я его здесь представляю. И пока я не решил вопрос с тем, чтобы весь остров стал мирным и вошел в подданство Великого императора, моя власть здесь первая и единственная.

Оба молодых мужчины замерли, принявшись сверлить друг друга тяжелыми, не сулящими ничего доброго взглядами. Воздух между ними, казалось, заискрил. И тут Нинуа шагнула вперед и что-то быстро, певуче сказала своему брату.

Тот вздрогнул, перевел потрясенный взгляд на русского офицера, затем вновь уставился на сестру.

— Сестра моя… Ты серьезно говоришь об этом? — спросил Алексей на своем наречии, забыв про ломаный русский.

— Да, — твердо ответила Нинуа. — Я никогда такого не ощущала. Меня неудержимо влечет к нему. Если бы он сейчас взял меня за руку и повел в свою хижину, у меня не было бы никаких сил отказаться. Я бы пошла сама. Если бы он только знал наши обычаи, я бы уже села у входа в его жилище и стала бы ждать, пока он меня не пригласит войти…

— Ты верно сошла с ума. Злые духи повредили твой рассудок! Как ты, дочь великого вождя, можешь так говорить? Тебе суждено стать женой равного по крови, и я сам найду тебе пару!

— Кого? — с вызовом бросила девушка, гордо вскинув подбородок. — Какого-то вождя или его второго-третьего сына с соседних островов? Да хоть бы и с самих Гавайев! Кто они все по сравнению с той силой, которая пришла сюда на больших крылатых лодках? Видел ли ты, как далеко бьет их огненный гром? Видел ли, как они управляются со своими длинными ножами на ружьях, и что сталь их столь крепка, что любое наше оружие ломается о нее, как сухие ветки?

— Ты слишком превозносишь этих чужаков, — нахмурился новоиспеченный верноподданный Российской империи Алексей (фамилию, впрочем, ему в петербургской канцелярии еще не придумали). — Хотя это понятно. Жена всегда должна говорить славно о своем муже, а женщина, которая любит мужчину, должна отзываться о нем лишь с уважением. Иначе какая же это любовь… — рассудительно, уже без прежнего гнева, закончил он.

Овцын во время этого эмоционального диалога молча переводил взгляд то на брата, то на девушку. На ту самую Нинуа, которую в своих смелых, обжигающих ночных фантазиях он уже давным-давно обесчестил, затем сделал своей законной женой и матерью своих детей. Он не знал языка в совершенстве, но интонации, жесты и отдельные знакомые слова позволили ему уловить суть.

Он всё понял. Понял — и сердце его радостно дрогнуло, хотя внешне лейтенант даже бровью не повел, ни единым мускулом лица не выдав своего ликования.

Она его любит. По-своему, дико, странно — непонятно вообще, как здешние женщины выражают любовь, но он ей точно не безразличен! Она говорила что-то про то, чтобы уйти к нему в хижину… Овцын мысленно дал себе зарок: в следующий раз нужно обязательно держать под рукой батальонного толмача, чтобы тот дословно переводил всё, что говорит его женщина. Да, теперь он был уверен: его и только его.

Между тем, часа через три к деревянным стенам форта начали стекаться люди. Тревога дозорных оказалась не напрасной. Это были изможденные, напуганные до смерти туземцы, многие из которых кровоточили свежими ранами. У них не было ни еды, ни скарба. Женщины шли почти обнаженные, мужчины — только с набедренными повязками, прикрывающими естество.

Да и боеспособных мужчин в этой толпе беженцев едва ли набралось бы с два десятка. В основном к русским пушкам брели откровенные старики, испуганные дети да покалеченные в недавних стычках воины. Джунгли выплевывали к форту тех, кто искал спасения от жестокой междоусобной резни.

Все те, кому удалось сбежать от ярости и кровавого гнева вождя тиутаков, теперь стекались к деревянным стенам форта. Беженцы даже не дошли до первого, еще неглубокого рва, который матросы успели выкопать, чтобы хоть как-то задержать атаку туземцев в случае приступа. Оказавшись перед укреплениями, эта измученная толпа не просто встала на колени — они рухнули навзничь в горячую пыль, припадая головами к земле