Падение Левиафана - Денис Старый

чья жизнь в моей первоначальной, жестокой реальности оборвалась слишком рано, угаснув в детстве. А здесь, вырванная у смерти моими стараниями, она не переставала меня удивлять. Признаться, одно время мой отравленный интригами разум шептал: таких идеальных детей при дворах не бывает.

Я присматривался к ней, следил, искал фальшь. Ждал, что она играет роль, ловко манипулируя чувствами стареющего императора. Даже к ребенку у меня была толика недоверия. Не верилось, что ребенок столь идеальный. И не нашел ни единой червоточины. Ни капли лжи. Теперь я просто закрывал глаза и наслаждался светом её строк, которые по своей обезоруживающей нежности могли сравниться разве что с посланиями моей супруги.

Письма другой дочери — Елизаветы — были иными. Бурная, неукротимая Лизка прятала свою любовь за резкостью и бравадой. Ей попросту некогда было заниматься эпистолярным кружевом, ведь моя некогда своенравная дочь стремительно и без остатка растворялась в своей новой роли: в семье, в муже, в первенце. Ее благоверный, Борька, сейчас со своими полками месил грязь где-то на подступах к Хаджибею, рискуя сложить голову под турецкими пулями.

Но вот что поразительно: Лизка ни разу ему не изменила. Я знал это наверняка, потому что моя Тайная канцелярия следила за спальнями дочерей так же пристально, как за вражескими послами. Любой адюльтер внутри императорской семьи — это не просто позор, это детонатор мощнейшего политического кризиса.

Оказалось, в той, не случившейся истории, Елизавете просто не досталось нормального мужа. Мужчины ей под стать — такого же шабутного, удачливого, красивого, способного обуздать ее огненный нрав любовью. Там она осталась бездетной. Здесь — уже качала младенца, и я нутром чуял: будут еще. Династия пускала крепкие корни.

Тяжелые размышления прервал тихий скрип двери. Из-за ширмы неслышно вынырнула тень секретаря.

— Ваше Величество, прибыл Артемий Петрович Волынский, — бесстрастно доложил Макаров.

Я медленно свернул письмо Натальи, бережно пряча его в шкатулку.

— Фельдъегеря, что с вестями о моей болезни умчался, вернули? — глухо спросил я, не поднимая глаз.

Макаров виновато склонил голову, но голос его остался тверд:

— Не угнались пока, государь. Уж больно прыткий и двужильный малый попался. Две ночи в седле гнал, ни на одном яме не останавливался дольше чем на смену лошадей. Но мы тотчас пустили следом другого, на самых резвых скакунах. Приказ дан жесткий: лететь быстрее ветра, загнать хоть десяток коней, но первого перехватить и пакет изъять.

Знакомая, удушливая волна Гнева уже начала подниматься со дна души, обжигая внутренности. Рука сама собой сжалась в кулак, готовая обрушиться на подлокотник. Но взгляд снова упал на расправленный лист бумаги. На эти безупречные, каллиграфически выверенные строчки, выведенные рукой моей дочери. Кулак медленно разжался.

Я, наверное, глуповато и совершенно не по-императорски улыбнулся, чувствуя, как отступает темная, кровавая пелена. Вот оно — мое единственное безотказное оружие против того звериного бешенства, что отравляет мне кровь.

Двери распахнулись, и в сумрак моего кабинета, пропитанного гарью и запахами лекарств, шагнул настоящий щеголь.

Что ж, поговорим об устройстве Новороссии. В очередной раз пройдемся по пунктам развития края. Подсчитаем деньги, наметим проекты. Мне уезжать, Волынскому водворять в жизнь многое. Но что-то боли мои не дают спокойствия. Хватит ли терпения на разговор?

Глава 9

Киев.

23 июля 1726 года.

Артемий Петрович Волынский умел подать себя так, словно находился не у меня на приеме, в достаточно аскетичном кабинете, а в зеркальной галерее Версаля. Глядя на него, я вдруг поймал странное дежавю. Нет, не мое — это всколыхнулись глубинные, чужие воспоминания прежнего Петра Алексеевича.

Прямо перед глазами встал призрак прошлого: точно так же чванливо, с этаким небрежным высокомерием фаворита держался когда-то князь Василий Васильевич Голицын. Тот тоже обожал это нелепое смешение польского кунтуша и европейского камзола, рядился в пестрые шелка, выглядя как экзотический попугай на фоне суровых военных мундиров. Впрочем, сейчас этот кричащий стиль среди столичной знати считался пиком моды.

Нужно будет серьезно поработать. Слишком уж пестро получается, когда идет соединения польского и европейского платья. Петушиный стиль не для русского мужа!

— Ты чего так вырядился, Артемий? — усмехнулся я, окинув взглядом его расшитый наряд. — Али молодку какую в обозе присмотрел? Боле в таком виде ко мне не являйся. Умеренность в нарядах при службе — это то, что требую я. Пока прощаю, но пока…

Волынский ничуть не смутился, лишь изящно поклонился:

— Никак нет, Ваше Величество, девиц не приметил. Ежели вид мой неуместен сего дня — прикажете, тотчас отправлюсь переодеться. Но… — он запнулся, бросив быстрый, цепкий взгляд на мое осунувшееся лицо. — Позвольте спросить, государь, здоровье ваше… всё ли в порядке?

— Всё со мной, Артемий Петрович, в полнейшем порядке, — отчеканил я, отрезая путь к дальнейшим расспросам. Холодный металл в моем голосе заставил щеголя подобраться. — Ты об этом не беспокойся, я еще вас всех переживу на зло ворогам. Хотя, дай Бог вам долгих лет, конечно. Оставь политесы. Давай к делу!

Волынский мгновенно сбросил маску вальяжного вельможи. Лицо его сделалось по-деловому сосредоточенным. Из-под полы он извлек пухлый том в тисненой кожаной обложке — свой «кроссбух». Один из тех, что я лично вручил высшим сановникам для систематизации государственной машины. Он принялся торопливо перелистывать плотные страницы.

По сути, это был обычный ежедневник из моего прошлого. Сперва мне казалось, что наладить выпуск такой канцелярской безделицы — пара пустяков. Но реалии восемнадцатого века ударили наотмашь. И главной преградой стало то, что нового, упрощенного гражданского алфавита, введенного моим указом перед самым отъездом в Киев, почти никто толком не знал!

Так что этот блокнот стал еще и инструментом принудительного обучения. Первая половина книжицы представляла собой алфавитный указатель, где листы делились строго по новым литерам, заставляя вельмож зубрить новую азбуку.

Вторая же половина была расчерчена на конкретные даты — на каждый божий день. Я завел жесткое правило: внезапно требовать эти кроссбухи на проверку. Брал блокнот и холодно смотрел, чем занимался мой министр, скажем, ровно месяц назад. Можно было проверить, так ли это, было ли дело сделано. Ну а если уж пыль в глаза кто швырнуть хотел, то такие попытки пресекал быстро, будь это даже в ежедневнике самого канцлера.

Любое государственное действие должно было оставлять чернильный след. А утеря этой книжицы, о чем я предупредил крайне доходчиво, приравнивалась к увольнению с волчьим билетом по полнейшей несостоятельности.

Дорогое вышло удовольствие, пахнущее свежей типографской краской и воском. На Печатном дворе мастера, конечно, приобрели колоссальный опыт, ломая головы над моей задумкой. Но себестоимость