Падение Левиафана - Денис Старый

В чем моя ошибка? Может в том, что почти безболезненно, причем для двух стран, я решил вопрос со Швецией? Не было мучительных кровопролитных войн, а была уникальная военная операция. И нет геноцида шведов, а имеет место только ссылка неугодных элементов в русскую Сибирь, которая, как кажется все переварит, как огромный здоровый желудок.

Или в том вины мои, что я способствую промышленному перевороту в России? Что армия увеличивается и качественно и количественно?

И сколько бы я не задавал такие вопросы, все равно боль не отступала. И страх… Ибо то, что я сам себе диагностирую, в этом проклятом веке означает неминуемую и мучительную смерть.

— Твою же! — боль оказалась на новом уровне.

Сначала это было похоже на глухой, тяжелый удар изнутри. Словно кто-то вогнал мне в правый бок, чуть ниже ребер и ближе к спине, раскаленный железный штырь. Я судорожно вдохнул, пытаясь расправить грудь, но боль взорвалась, расходясь огненными кругами по всему животу и отдавая в пах.

Пальцы сами собой разжались, выпустив карандаш. Он покатился по столу и с сухим стуком упал на пол.

— Ваше величество? — встревоженно подался вперед Волынский.

Я попытался ответить, сказать, что это просто спазм, но вместо слов из горла вырвался сдавленный, хриплый стон. Мир перед глазами внезапно поплыл, окрашиваясь по краям в серый цвет. Я инстинктивно схватился за столешницу, сгребая в кучу чертежи будущих линейных кораблей, нового города, план развития Новороссии, — все полетело на пол, когда ноги подкосились. Тяжелое кресло отлетело назад, и я рухнул на дощатый пол, скрючившись в позе эмбриона.

В голове билась только одна паническая мысль: «Началось. Почки. То самое, от чего умер настоящий Петр. Мочекаменная болезнь, уремия, отказ органов… Неужели история берет свое⁈ Неужели все, что я здесь строил, рухнет вот так, прямо сейчас, на грязном полу походного кабинета?»

— Лекаря! — истошно, срывающимся фальцетом заорал Волынский, бросаясь к дверям. — Пузикова сюда! Живо!!!

Время превратилось в вязкий кисель, состоящий только из пульсирующей агонии. Каждое биение сердца отдавало в правый бок так, что темнело в глазах. Меня рвало желчью, тело покрылось липким холодным потом.

Когда Пузиков влетел в кабинет, он едва не споткнулся о бросившегося к нему Волынского. Доктор упал на колени рядом со мной, наверное сильно ударился. Но не так больно, как было сейчас мне.

Я успел взглянуть в сторону Пузикова. Его обычно спокойное, умное лицо сейчас было белым как мел. Наверняка понимал: если император испустит дух у него на руках — ему не сносить головы.

— Пузикова не трогать, если что… — нашел в себе силы я сказать.

Но надо отдать ему должное. Паника длилась лишь секунду. Эмпатия, та самая искра истинного врача, о которой я всегда догадывался, взяла верх. Он оттеснил причитающего Макарова, который так же ворвался в кабинет, и быстро расстегнул на мне камзол, разрывая ворот рубахи.

— Государь… где болит? Мочитесь ли кровью? — его пальцы, холодные и твердые, легли мне на живот.

— Мне что помочиться сейчас? Остолоп. Почем знать… Почки… — прохрипел я, едва ворочая языком. — Камень… наверное.

Пузиков быстро, но осторожно прощупал поясницу. Затем его руки перешли на живот. Когда он мягко надавил на правую нижнюю часть брюшины, а затем резко отпустил руку, меня выгнуло дугой от нечеловеческой, режущей боли. Я закричал, вцепившись в рукав лекаря.

Сука! Я ведь догадывался. И лекарь догадался, стал определять то, чего я боюсь, так, как я его сам учил.

— Нет, государь, — голос Пузикова дрогнул, но он заставил себя говорить твердо. — Это не почки. Боль отдает в спину, это верно, но источник здесь, — он снова указал на правый нижний угол живота. — Слепнева кишка воспалилась. Илеус. Злое воспаление.

Мой затуманенный болью разум на секунду прояснился. Слепая кишка. Воспаление.

Аппендицит. У меня долбаный аппендицит. Отросток загнут назад, к почке, потому и боли такие. Я думал об этом, но даже себе не решался признаться. И боли такие, как при почечной болезни.

— Что… что делать? — просипел я, чувствуя, как накатывает жар. Температура, судя по всему, уже перевалила за тридцать девять.

Пузиков отвел глаза. Его кадык нервно дернулся.

— Пустим кровь, государь. Поставим прохладные клистиры. Дадим опийной настойки для сна. Если Господу будет угодно… нарыв рассосется.

— А если лопнет? — я впился взглядом в его лицо. Лекарь побледнел еще сильнее и опустил голову.

Спрашивал, а ведь и сам знал ответы. Но в таких критических ситуациях часто человек с надеждой хочет слышать что-то иное… Но… иное сейчас — это откровенная ложь. Все плохо.

— Тогда Антонов огонь в нутро пойдет. Сутки, государь. И все.

Перитонит. В восемнадцатом веке это стопроцентный, мучительный конец. Никаких антибиотиков. Никакой реанимации.

Я скрипнул зубами так, что едва не сломал их. Жить хотелось нестерпимо. Не только ради себя — ради всего того, что было запущено. Верфи, заводы, армия, Новороссия… Без меня они перегрызутся, и Россия снова откатится в болото боярских интриг.

Мне бы еще немного времени, мне бы турок победить, с Китаем пересмотреть договор, мне бы… Я, как и каждый человек жить хочу. Но не эгоистом, а чтобы помочь семье и стране.

— Резать, — выдохнул я. — Будем резать.

Пузиков вздрогнул, словно я ударил его хлыстом по лицу.

— Что⁈

— Резать, я сказал! — я собрал все оставшиеся силы, приподнимаясь на локте, и схватил лекаря за грудки. — Вскрыть брюхо и отрезать этот гнилой отросток!

— Государь, помилуй! — Пузиков в ужасе попятился, едва не упав. — Да как же… в живот ножом⁈ Никто в мире такого не делает! Смерть наступит от одного лишь вскрытия нутра! Я не мясник, ваше величество, я не смею!

— Слушай меня, сукин сын! — прорычал я, и от моего тона Волынский, стоявший у дверей, сполз по стене. — Если ты не отрежешь это прямо сейчас — я сдохну к утру. И ты пойдешь на плаху. Но если ты сделаешь, как я велю, — у нас есть шанс.

— Но как⁈ Я не знаю…

— Я знаю! — я откинулся на спину, тяжело дыша. — Готовь инструмент. Ножи, иглы, шелковые нити. Слушай приказ. Все железо — бросить в кипяток. Нити выварить в вине. Добудь чистейшего спирта, самого крепкого, какой найдешь. Две бутылки. И опий. Много опия.

Пузиков замер на секунду, в его глазах боролись первобытный ужас перед святотатством (резать помазанника божьего!) и исследовательский инстинкт врача, которому предлагают совершить невозможное.

— Если попробуешь и не получится, тебе ничего