Падение Левиафана - Денис Старый

я покину ставку. И мне жизненно необходимо было убедиться, что люди, остающиеся здесь на хозяйстве, четко понимают свою задачу. Им предстояла титаническая работа: сперва сделать новые регионы самодостаточными, а затем превратить их в кузницу имперского благополучия. Ошибок я не терпел.

Снова едва заметно кольнуло в боку. Боли болями — благо, накатывали они теперь лишь изредка, и я порой даже надеялся, что это просто фантомная память истерзанного тела, — но государственная машина простоя не терпит. Работать надо.

— Перейдем к флоту… — произнес я, придвигая к себе следующую стопку бумаг.

— Ваше императорское величество, — Волынский осторожно перебрал стопку чертежей, не решаясь поднять на меня взгляд. — А тот проект строительства флота, коий был утвержден вами ранее… он более не подходит?

— Отчего же, подходит, — глухо отозвался я, тяжело постукивая костяшками пальцев по дубовой столешнице. — Но о другом я хотел спросить тебя, Артемий Петрович. Как обстоят дела с лесом? Сколько мореного дуба заготовлено под Воронежем? А сколько на Брянщине? Наладили ли на тех сушильнях печи да воздушные обдувы, как я чертил? Или мы по старинке будем корабельный лес десятками лет вялить, пока турки над нами смеяться будут?

Слова оборвались. Что-то острое, безжалостное вновь вонзилось в правый бок и раскаленной проволокой прострелило вниз, в самый пах. Боль была такой пульсирующей, такой осязаемо плотной, что скрыть ее оказалось практически невозможно. К такому удару следовало готовиться, сжав зубы и вцепившись в подлокотники, а она ударила исподтишка, подло, именно тогда, когда я уже начал надеяться, что недуг отступил. Я судорожно втянул воздух сквозь стиснутые челюсти.

Волынский мгновенно побледнел. Его показная чиновничья бравада мигом слетела.

— Ваше величество? — он подался вперед, едва не опрокинув чернильницу. — С вами всё в порядке? Сказывали, государь, что вы в недуге, но сейчас я вижу… Лицо на вас нет! Дозвольте лекаря кликнуть⁈

В его голосе звучал неподдельный, животный испуг.

— А ты о чем сейчас больше печешься, Артемий Петрович? — с трудом выдавил я, задыхаясь. Холодный пот уже катился по вискам, но я заставил себя поднять на него тяжелый, свинцовый взгляд. — О том ли ты волнуешься, что тайные мои сыщики проведали, как ты четыре сушильни приписал к тем двум дюжинам, что под Воронежем и Брянском поставлены? Или и впрямь беспокоишься, что государю твоему дурно стало?

Я выдохнул, чувствуя, как обжигает губы собственный воздух. Накатывал жестокий жар. Сердце колотилось в груди так часто и гулко, что впору было не лекаря звать, а священника, и страшно было вовсе не за себя — за державу. Я уже умирал однажды. Мне у судьбы просить больше нечего, она и так отсыпала мне сверх всякой меры, забросив в это изношенное, больное тело.

Но я молчал, превозмогая слабость, нарастающую боль и ждал ответа. Пусть знает, стервец, что глаза у меня везде. А ведь там и соглядатаев особых не требовалось — достаточно было приехать на место и по пальцам пересчитать те кирпичные печи, о которых он мне так гладко отчитывался.

Прямой вины Волынского в воровстве не было. Доклад сей ему на стол лег еще до того, как я официально возложил на него бремя генерал-губернатора Новороссии и Тавриды. Подсунули бумагу, а он и подмахнул. Но в том и вина его тягчайшая — не проверил. Не пощупал своими руками огромное хозяйство, коему отныне он полный хозяин. А ведь эти новые сушильни были жизненно необходимы! Мой новаторский метод выпарки древесины работал блестяще, экономя казне годы, и его прямой обязанностью было вцепиться в это дело бульдожьей хваткой. Проследить за всем лично, чтобы ни одна воровская крыса больше не смела казну доить и его обманывать.

Между тем приступ набирал силу, скручивая внутренности безжалостным жгутом. Я понимал: не будь сейчас в кабинете этого сановника, я бы уже рухнул на пол, подтянув колени к подбородку, и выл бы от боли. Она нарастала, затопляя сознание темной, удушливой волной.

— Повезло тебе, Артемий Петрович, что я нынче этими проклятыми коликами маюсь, — тяжело, с хрипом бросил я, чувствуя, как темнеет в глазах. — Не стану я тебя прямо сейчас воспитывать. Но погодя… взыщу так, что мало не покажется…

Боль резанула так, что я не выдержал. Воля дала сбой. Меня буквально швырнуло на пол, и я скрутился в позу эмбриона, судорожно хватая ртом воздух. Глаза у Артемия Петровича едва на лоб не полезли от непередаваемого ужаса.

При дворе все знали, насколько я терпелив и как ненавижу выказывать хоть каплю слабости на людях. Эмоции допускались лишь в узком кругу семьи, да и то предельно скупые. Я привык терпеть. Даже когда на верфи сорвавшийся тяжелый кузнечный молот влетел мне прямо в грудь, сломав ребро, я не издал ни звука, сдержав кровавый кашель за кривой, жутковатой улыбкой. А сейчас — корчился на досках, как раздавленный сапогом червь.

— Медика! — истошно, срывая голос, закричал Волынский.

Дверь едва не слетела с петель — в кабинет ворвался лекарь Пузиков.

— Что-то, докторишка, худо мне… — прохрипел я, глядя сквозь серую пелену на его лицо. — И сдается мне, не почки это вовсе.

— Но ведь песочек выходил, ваше величество, — ровным, отстраненным голосом отозвался лекарь. Будучи от природы человеком на редкость застенчивым и робким, в своем ремесле Пузиков мгновенно преображался, обретая ледяное спокойствие настоящего хирурга.

— Песочек, может, и выходил… Но сейчас я думаю о другом, — я нашел в себе силы приподняться на локте и вперил в Волынского тяжелый, не терпящий возражений взгляд. — Никому ни слова о моем приступе. Узнаю, что болтал — на колу сгною. Понял?

Генерал-губернатор, побледнев до синевы, только испуганно закивал.

— Духовника сюда. Немедленно. Завещание мое, ранее составленное, принести! И всех чиновников высших, кто нынче в Киеве обретается, — ко мне! — рубил я распоряжения, хотя каждое слово отзывалось новым взрывом огня в животе.

Что-то мой приступ усиливается. Нет, это очень серьезно.

Глава 10

Киев.

23 июля 1726 года.

Всё же Господь дает мне недвусмысленный знак. Нечего мне больше засиживаться в этом времени. Остается лишь надеяться, что это естественный ход вещей, а не прямое вмешательство тех неведомых сил, что забросили меня в это тело. Возможно, они решили, что моя миссия окончена, и теперь мне одна дорога — в могилу. Пришел в этот мир с болью, уходить так же через боль? За что? Я разве сделал много ошибок?

Я проводил работу на ошибками и многое изменил. Я помирил семью. Сделал это, когда казалось, что невозможно. К примеру, как можно