Падение Левиафана - Денис Старый

на рейд. На всех трех русских фрегатах разом откинулись крышки пушечных портов. В черных квадратах угрожающе блеснули бронзовые и чугунные жерла, наведенные прямо на деревянный частокол и толпу на пляже. Рядом с пушками стояли канониры с дымящимися пальниками.

— Французские батареи в Бресте не смогли нас остановить, — холодно продолжил Кошелев, чеканя каждое слово для переводчика. — Английские фрегаты не рискнули вступить в бой. Если через десять секунд твои люди не опустят ружья, Сайлас Вейн, я прикажу дать бортовой залп картечью. И от твоего Мадагаскарского королевства останется только кровавое пятно на этом очень красивом белом песке.

Кошелев достал из кармана массивные серебряные часы на цепочке.

— Раз… Два…

Пиратский вожак переводил взгляд с невозмутимого русского капитан-командора на черные жерла корабельных орудий. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Чего вы хотите? — спросил Вейн.

— Это вы хотите, а мы прибыли переговорить, для всеобщей радости. Так что? Поговорим?

— Отчего же не поговорить, — усмехнулся Вейн.

Глава 11

Остров Куава.

24 июля 1726 года.

— Они вызывают вас на поединок. Но с условием — биться без огня, — мрачно перевел толмач слова местного вождя. А если называть вещи своими именами, то жестокого узурпатора, подмявшего под себя этот дикий остров.

Лейтенант Овцын медленно перевел взгляд на Нинуа. Девушка стояла чуть поодаль, напряженная, словно натянутая тетива, и во всеоружии. Сжимала в руках копье и… пистолет. Казалось невероятным, но те десять туземцев, которых русские матросы наскоро обучили обращению с фузеями, и даже девушка, усвоили смертоносную науку чуть ли не с первого раза.

Впрочем, в этом была всецелая заслуга самой Нинуа. Именно она жестко втолковала своим соплеменникам, что громовой «огонь» из железных трубок может подчиняться человеку. И если они хотят вернуть на остров справедливость, покарав враждебное племя, то должны встать плечом к плечу с бледнолицыми пришельцами. Рядом с ее женихом.

Нинуа уже всё решила. Впервые в ее жизни сошлись воедино все нити: она выбрала мужа не только по зову горячего сердца, но и холодным разумом. Вот он стоит перед ней — высокий, статный, затянутый в мундир. Смотрит на нее так, как редко какой воин смотрит на женщину: с уважением, с затаенной нежностью. И в этом повисшем над раскаленным песком молчании ей чудился невысказанный вопрос: «Что нам делать?»

Однако девушка немного ошибалась. Овцын прекрасно знал, что делать. Как русский морской офицер, он был обязан продемонстрировать всю несокрушимую мощь оружия империи. И раз уж их отряд встал на чью-то сторону, если сама судьба дает шанс покорить эту землю без лишних моральных терзаний, жестоко наказав злодеев, — значит, он это сделает. Без малейших колебаний.

Но выходить один на один с этим вождем… Овцын стиснул челюсти, наблюдая за противником. Туземец был немолод, кожа его дубилась под безжалостным солнцем десятилетиями, но тело состояло из сплошных сухих, жилистых мышц. Он держал в руках два длинных копья с наконечниками из черного камня и крутил ими так стремительно, что в воздухе стоял непрерывный хищный свист.

Смертоносная пляска завораживала — впору было в столичных театрах на потеху государю показывать. Но лейтенант понимал: это не игра. Сойтись с ним в ближнем бою — чистое самоубийство. Никто из русских солдат или матросов не владел холодным оружием с такой пугающей, звериной грацией.

— Скажи, толмач, — Овцын не отрывал взгляда от пляшущего вождя. — Ты уже знаешь их дикие повадки. Если я не стану играть в их благородство, а просто вскину пистоль и всажу ему свинцовую пулю промеж глаз… Как это расценят остальные?

Толмач, утирая пот со лба, нервно пожал плечами.

— Как сказать, ваше благородие… Коли вызвали на поединок, бить можно чем угодно. Но тутошние воины верят: чтобы доказать свою ярость и право на власть, надобно биться костью о кость. Дубинками или копьями. Огненный бой они сочтут колдовством, а не доблестью. Устрашатся, да, но не покорятся душой.

— Дозвольте, я вместо вас выйду, командир! — хрипло подал голос стоявший рядом сержант, ветеран с изрубленным шрамами лицом, тяжело опираясь на фузею.

— Ага, чтобы вся слава тебе одному досталась? — криво, одними губами усмехнулся Овцын, пытаясь скрыть за шуткой нарастающее напряжение.

Он уже знал, что местные воины — это очень серьезно. Видел, что умеют туземцы вытворять с копьями, даже со своими небольшими дубинками, которые кажутся детской игрушкой, но ведь убивают по-взрослому, всерьез.

Если бы не одно «но» — вбитый с молоком матери дворянский кодекс чести, — Дмитрий Леонтьевич так бы и поступил. Просто скомандовал бы дать залп. Сначала пулю в увенчанную перьями голову вождя. А затем картечью из крепостных пушек по толпе из трех сотен аборигенов, замерших в сотне шагов от рва.

А уж коли вступят штуцеры с их нарезным боем, да если выпустить в поле десяток всадников, закованных в тяжелую рейтарскую броню, — бой превратится в бойню. Исход будет решен за четверть часа, и земля пропитается кровью мятежного племени тикуава.

Но дворянская честь жгла изнутри каленым железом. А еще — это почти непреодолимое, первобытное мужское желание доказать своей женщине, смотрящей сейчас на него во все глаза, что он не трус, прячущийся за пушками. Что он достоин ее.

— Я иду, — голос Овцына зазвучал глухо, но твердо, как удары корабельного колокола. — Если меня сразят… насмерть… приказываю немедленно открыть огонь на поражение. Уничтожить всех до единого. И не сметь обижать Нинуа, клянусь моей памятью!

Возразить ему никто не посмел. Здесь его слово было законом, он — комендант этой крошечной, затерянной на краю света твердыни. Капитан русского фрегата, чьи мачты виднелись в бухте, всё еще стоял на якоре, но буквально через три дня должен был сняться и уйти к берегам Калифорнии — в Новую Московию, как называли этот щедрый край его нынешние хозяева. Овцын был обязан обеспечить безопасность форта до ухода корабля.

Перед тем как шагнуть за ворота, лейтенант скрылся в небольшой караульной избе. Там, в полумраке, прячась от посторонних глаз, он торопливо расстегнул ворот мундира и проверил поддетую под сукно легкую, но прочную кольчугу. Защита, невидимая врагу. Поколебавшись мгновение, он потянулся и снял с полки тяжелый стальной шлем. Его соперник щеголял в высоком боевом уборе с тремя петушиными гребнями. Что ж, сталь против перьев — вполне справедливый ответ.

Тяжелая калитка в крепостных воротах со скрипом приоткрылась. Вперед, чеканя шаг, вышли пятеро морских пехотинцев. Слитным движением они вскинули фузеи, взяв на прицел вождя и его свиту. С той стороны тоже стояли пятеро телохранителей. Но