Падение Левиафана - Денис Старый

Леонтьевича. Лицо аборигена перекосило от первобытного гнева и боли, но он больше не спешил. Он не стал метать свое последнее копье: тот идеальный, смертоносный бросок, которым он изничтожил множество врагов, сегодня дал осечку. А значит, не было никакой уверенности, что, рискнув оружием снова, он добудет победу.

На самом деле вождя смущал тяжелый клинок в руках бледнолицего. Длинный, слепящий на солнце «нож», созданный из неведомого, небьющегося камня. Впрочем, правитель тикуава давно понял, что это не камень. Неделю назад его разведчикам удалось зажать в джунглях русского морского пехотинца. Солдат отбился и ушел, но потерял часть амуниции. Так у вождя появился трофей — тяжелый тесак, притороченный сейчас к его поясу. Именно этим чужеземным оружием дикарь намеревался вспороть грудную клетку поверженного командира пришлых, чтобы вырвать его еще бьющееся сердце.

Вождь с коротким гортанным рыком сделал ложный выпад и замахнулся копьем, метя в живот. Но Овцын, к которому возвращалась ясность ума, легко прочитал этот маневр. Лейтенант сделал короткий, пружинистый шаг в сторону и со страшной силой рубанул тяжелым кавалерийским палашом по древку.

Раздался сухой треск. Широкое лезвие перерубило, а скорее сломало, прочное дерево как тростинку, оставляя в руках опешившего вождя лишь бесполезную короткую палку.

Абориген змеей отпрыгнул назад. Отбросив огрызок копья, он мгновенно выхватил традиционную гавайскую дубинку, усеянную акульими зубами, а в левую руку взял тот самый трофейный русский тесак.

Лейтенант замер, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. Он ждал подвоха, ждал, что сейчас в него полетит дубинка или нож, а потому не спешил бросаться в самоубийственную атаку, кружа по песку. Но вождь стоял на месте, как вкопанный, лишь его налитые кровью глаза неотрывно следили за каждым шагом пришлого.

И тут Дмитрий Леонтьевич решился. Нервы, натянутые до предела, лопнули. Занеся над головой тяжелый палаш, он с глухим криком ринулся на неподвижного врага. Это был простой, незатейливый удар сверху вниз, в который лейтенант вложил весь свой вес и всю накопившуюся ярость.

Но вождь продемонстрировал нечеловеческую, звериную реакцию. Он неимоверно извернулся, пропуская лезвие палаша в волоске от своего плеча, сделал скользящий шаг в мертвую зону под руку Овцына и наотмашь полоснул трофейным тесаком в беззащитный бок русского офицера.

Смерть снова дохнула в лицо, но кольчуга приняла удар на себя. Раздался пронзительный, режущий слух скрежет металла о металл — тесак высек искры из стальных колец, но не пробил их.

Понимая, что второго шанса не будет, лейтенант не стал отскакивать. Прямо в движении, повинуясь инерции своего промахнувшегося удара, он резко развернулся всем корпусом. Без сильного замаха, но страшно дорабатывая плечом и бедром, Овцын обрушил эфес и лезвие палаша на голову вождя.

Время словно остановилось. Застывшая гримаса торжества так и осталась на лице того, кто был всего в одном вздохе от великой победы и объединения всего острова под своей жестокой рукой. Тяжелый палаш с жутким, влажным хрустом разрубил увенчанный перьями череп вплоть до самой переносицы, мгновенно обрывая жизнь узурпатора.

Грузное тело дикаря рухнуло в горячую пыль.

Над полем боя повисло тяжелое, давящее молчание. Онемели сотни аборигенов, потерявших своего непобедимого лидера. Молчали и русские воины, стоявшие у ворот форта. Они внимательно и с замиранием сердца наблюдали за этим коротким, но страшным боем. Солдаты отчаянно болели за своего командира, но в их глазах читалось мрачное недоумение: почему один из лучших фехтовальщиков флота был на волосок от гибели?

Только сейчас пришло пугающее осознание. Эти дикие аборигены, которые так легко и обильно гибли от залпов русских фузей в строевом бою, в честном рукопашном поединке представляли собой колоссальную, смертельную угрозу. И даже самым опытным, закаленным в европейских баталиях воинам империи было чему у них поучиться, чтобы не оставить свои кости на этих райских берегах.

— Толмач! Переводи! — хрипло закричал Дмитрий Леонтьевич. Он тяжело опирался на эфес окровавленного палаша, запыхавшись не столько от скоротечного, но изматывающего боя, сколько от леденящего осознания: только что его жизнь висела на тончайшем волоске. — Переводи слово в слово! Я желаю мира. Но отныне этот остров принадлежит мне. Мне и моей будущей жене, которая по праву крови должна была стать здесь королевой.

Овцын обвел тяжелым, потемневшим взглядом притихшую толпу туземцев, замершую над телом убитого узурпатора.

— Те, кто примкнут ко мне, останутся жить. Вы составьте войско мое, с которым мы приведем к покорности другие острова, ежели они вздумают бунтовать. А коли нет, то для таких рубак найдется и другая славная работа за пределами ваших земель. Там вы покажете всю свою удаль, ибо вы — достойные воины. Вы рождены, чтобы жить и добывать славу в битвах, а не бесславно сгореть в огне наших пушек. А огня этого у нас столько, что, если вы не покоритесь, уже завтра мы придем и сожжем все ваши селения дотла!

Толмачу было неимоверно тяжело передать весь этот сложный имперский посыл диким островитянам — концепции вассалитета и глобальной войны им были чужды. Но он старался изо всех сил, обильно потея и отчаянно жестикулируя, понимая, что от его убедительности сейчас зависят жизни всех русских солдат.

* * *

Через три томительных дня почти то же самое огромное войско вновь подступило к бревенчатым стенам Елизаветграда.

Дмитрий Леонтьевич, стоя на надвратной галерее форта, крепко сжимал руку своей будущей супруги. Нинуа уже успела принять святое крещение, став православной Ниной, и теперь с напряжением смотрела на воинов племени тикуава.

Лейтенант стиснул челюсти и уже готов был отдать роковой приказ: открыть огонь из крепостных орудий картечью на поражение. Русский фрегат снялся с якоря и ушел, оставив крошечный гарнизон один на один с диким островом. Вопрос выживания нужно было решать жестко и раз и навсегда. Сидеть в глухой осаде они бы не смогли — продовольствия в казематах, если брать в расчет всех жителей крепости, оставалось в лучшем случае на месяц. Дальше их ждала мучительная голодная смерть.

Но кровавого залпа не последовало. От основной массы аборигенов отделились десять поистине могучих, исполинских воинов. Подойдя к самому краю крепостного рва, они сорвали с плеч тяжелые плетеные корзины и разом перевернули их.

На выжженную солнцем землю с глухим, жутким стуком выкатились более трех десятков отрубленных человеческих голов. Глаза мертвецов были открыты, а лица искажены предсмертным ужасом.

— Остальные подчиняются тебе! — выкрикнул один из старших воинов, падая на колени и поднимая пустые ладони вверх. Толмач на стене торопливо, срывающимся голосом переводил. — Есть трусы, кто сбежал с острова на пирогах и катамаранах, до кого мы не