Падение Левиафана - Денис Старый

В этот момент тяжелые дубовые двери с грохотом распахнулись.

— Ваше Величество, вы как⁈ — в опочивальню, запыхавшись, ввалился лекарь Пузиков. Камзол на нем был застегнут криво, парик съехал набекрень от быстрого бега.

— Это я тебя, новоиспеченный лейб-медик, хотел бы спросить — как я? Кто из нас медик вовсе? — резко одернул я его, морщась от громкого звука. — Кто из нас, в конце концов, лекарскому искусству обучен? Я или ты?

Пузиков замер на полушаге, его глаза смешно округлились.

— Прошу простить, Ваше Императорское Величество… но как вы меня сейчас изволили назвать? — лекарь явно опешил, хлопая ресницами.

— Ты, Пузиков, лечить меня сейчас будешь и досматривать рану, или тщеславие свое тешить от того, что я тебя повышаю в чинах и назначаю личным лейб-медиком? Тайным советником не назначаю пока, но действительным статским — становишься, — нахмурил я брови, изображая гнев. — Или мне передумать и назад слова взять? Вон, в Сибири не хватает лекарей.

— Ваше величество, так я нынче же, с тщанием, посмотрю, скажу, как на духу, — засуетился Пузиков.

Глядя на его ошарашенное лицо, я устало усмехнулся. Стремительный взлёт по карьерной лестнице является, по сути, главным наркотиком для придворных людей. Тот, кто врачует императорское тело, как правило, получает доступ к самому уху монарха и начинает играть немалую роль даже в большой политике. Я искренне надеялся, что этот толковый молодой человек всё-таки не поддастся тлетворному влиянию дворцовых интриг, а будет заниматься исключительно своим прямым делом — лечить мою семью.

Что же касается моего прежнего врача, Лаврентия Блюментроста, то ему уж точно пора сосредоточиться на большой академической науке. Да и то, что он до сих пор возглавляет созданную мной Комиссию по вакцинации — это архиважная государственная задача. Его успехов на этом поприще и так с лихвой хватит на то, чтобы в просвещенной Европе любой королевский или герцогский двор с руками и ногами оторвал его за огромные деньги. Но Блюментрост служит России. И так тому и быть впредь.

В целом, насколько мне докладывали по линии Академии, масштабная кампания по вакцинации проходила вполне успешно. После того как Блюментрост по моему жесткому настоянию стал переходить от использования оспенной материи, взятой с пустул на вымени молодых бычков, к производству чистой вакцины на основе куриных эмбрионов, статистика резко изменилась. Смертность, ранее державшаяся на пугающей отметке в семь процентов от числа привитых, рухнула до статистической погрешности, стремящейся к нулю. Риск заражения крови тоже сошел на нет.

Так что всё мы сделали правильно. Даст бог, пройдет еще лет пятнадцать-двадцать, и вся бескрайняя Российская империя будет надежно вакцинирована. Полностью болезнь, конечно, вряд ли исчезнет в этом веке. Помнится мне из прошлой жизни, что только в конце тридцатых годов двадцатого столетия в Советском Союзе торжественно объявили, что черная оспа на его территории больше не существует.

Но то, что мы прямо сейчас радикально снизим смертность и спасем миллионы жизней от этой страшной, уродующей болезни, — это уже свершившийся исторический факт. Да и в целом, открытие такого метода, как вакцинация — это огромный шаг в медицине.

Мне бы еще как-то придумать, как на государственном уровне содействовать борьбе с сифилисом — «французской хворью», что косила Европу почище чумы. Ну, кроме того, чтобы через церковь и Синод воспитывать строгие моральные и семейные принципы у подрастающего поколения да громогласно осуждать поколение нынешнее, которое слишком уж привыкло к блудному греху.

Я не знал в точности химических принципов производства, но понимал: если прямо сейчас поручить купцам закупать в Новом Свете заморскую диковинку — сок гевеи, сырой каучук, и доставлять его нам большими партиями, то наладить мануфактурное производство презервативов будет вполне возможно. А уж вулканизацию резины как-нибудь опытным путем изобретем, не дожидаясь Гудьира.

А то видел я нынешние кондомы… Срамота матерчатая.

— Ваше величество, по заживлению все хорошо, нет гнойников. Повязку сменим, мазь на плесени наложим. Но все же пока не ходите. И нужно смотреть. Это же великое дело сделали! Да и кто первым был! Сам Великий русский император!

— Ну что, лечи меня, лекарь, исследуй. А потом жду с докладами всех остальных… — я перевел дух. — Кстати, канцлер уже уехал с посольством в Австрию?

— Ваше Императорское Величество… — суетливо склонился Пузиков, раскладывая на льняном полотенце свои блестящие инструменты и корпию. — Уж было дело, отправился. Но когда прознал доподлинно о том, что вам худо сделалось, то тотчас с полпути развернул кареты и вернулся. Ожидаем его сиятельство к вечеру.

— Сколько я без памяти был? — спросил я, чувствуя, как от слабости мелко дрожат пальцы.

— Полтора дни, Ваше Императорское Величество. Сперва-то всё тихо было, а потом… Меня ведь уже арестовывать из Тайной канцелярии приходили! — вдруг пожаловался, шмыгнув носом, словно малый несправедливо обиженный ребенок, мой новоиспеченный лейб-медик. — Еле отмолился! Грозились в дыбу вздернуть, кричали, мол, отравил я государя…

— Разберусь с теми, кто слова государева не слышит, — мрачно пообещал я, сжав кулаки. — Я же ясно перед операцией приказал, чтобы тебя, в случае чего, пальцем не смели трогать! Так что ничего не бойся. Если кто на тебя вновь начнет давить или попробует сделать из тебя своего тайного соглядатая при моей особе — ты мне сразу же, без утайки, говори. Ни в какую политику чтобы ты с этого дня не лез, никакие дворцовые интриги не поддерживал и обходил все эти дворянские группировки десятой дорогой. Твое дело — мое здоровье. Ты понял меня, Пузиков?

— Как перед Богом понял, Ваше Величество! Век за вас молиться буду! — истово перекрестился лекарь.

В этот момент у меня отчетливо зашуршало и забурлило в животе. Я внутренне напрягся, ожидая вспышки рези, но боли не последовало. Я есть захотел! Вот уж верный симптом, что все со мной не так уж и плохо. И что на поправку иду.

И тут я с удивлением осознал, что уже с минуту, пока распекал медика, вообще не вспоминал о своей ране. А значит, дело идет на поправку. Значит, не такая уж это и серьезная помеха для моей работы.

— Всё. Передай кабинет-секретарю Макарову, чтобы немедленно собирал Государственный совет, — скомандовал я, откидываясь на подушки. — И велите принести большой стол прямо сюда, поставьте возле моей кровати. Я пока буду лежать, да. Но это вовсе не значит, что я престану служить Отечеству своему.

Возможно, слова мои для уха человека из двадцать первого века могли показаться несколько пафосными и книжными. Но если мне хотелось сказать именно так, высокопарно, если я действительно всей душой так чувствовал —