Падение Левиафана - Денис Старый

А финальным аккордом в этот хаос ворвался гулкий, слитный залп четырех длинноствольных русских корабельных пушек, установленных на носу галеры, чьи тяжелые ядра с треском проломили уже истерзанный борт турецкого корабля.

Черные от пороховой гари, задыхающиеся в едком дыму русские пушкари работали с пугающей, механической слаженностью: быстро, выверено, как учили, они перезаряжали тяжелые карронады. Банник, заряд картечи, пыж — орудия готовились к новому смертоносному выдоху.

А там, вдали, сквозь пелену дыма уже было видно: до османских флотоводцев наконец дошло, что передовой флагман угодил в дьявольский капкан. Поняв, что тяжелая русская галера оказалась не робкой жертвой, а безжалостным охотником, турецкие галеры и парусные вымпелы начали судорожно ломать строй, пытаясь выдвинуться на выручку.

Но и русские не спали. Заметив этот маневр, командующий парусной эскадрой уже отдавал резкие приказы. Русские фрегаты и шлюпы, поймав ветер полными парусами, стремительно ложились на новый курс, чтобы стальным клином отрезать турецкую эскадру, оставляя ее в открытом море без малейшей надежды вернуться под защиту батарей Хаджибея.

— Ба-бах! Грох! — почти одновременно выхаркнули смерть русские «бочки»-карронады и одновременно три уцелевшие турецкие пушки.

Матвей Христофорович Змаевич, человек, которому не было чуждо ничто человеческое, включая ледяной укол животного страха, невольно вздрогнул. Турецкое ядро с жутким, вибрирующим воем пронеслось в каких-то футах от его головы, обдав лицо горячим ветром, и с плеском рухнуло далеко за кормой галеры.

Но одно османское ядро все же нашло цель. С тошнотворным хрустом оно вломилось в строй абордажников, в кровавые брызги разрывая тела и унося с собой жизни сразу четверых русских солдат. Горькая, непоправимая плата за победу.

Однако Фортуна, изменчивая девка, стала поворачиваться в сторону русских солдат и офицеров. Она заинтересовалась теми, кто сильнее, кто готов к победе. Но теперь от нее уже ничего не зависело. Воины сами добывали свою Победу.

И вот, прозвучал ответный залп русских карронад, и он оказался во сто крат страшнее. Чугунный шквал картечи буквально слизнул жизнь с верхней палубы турецкого флагмана. Там просто не осталось ни одного защитника, способного стоять на ногах. А борта двух кораблей уже неотвратимо сходились вплотную.

Взлетели, со звоном впиваясь в чужое дерево, тяжелые русские абордажные кошки. Далеко не все гребцы успели вовремя «засушить» весла, убрав их вдоль борта. Раздался оглушительный, ломающий уши треск ломающихся ясеневых вальков, зажатых между сходящимися громадинами. Дерево визжало, как живое существо. Но это были неизбежные издержки — в трюмах хватало запасных весел.

Главное было здесь, перед глазами: великолепный вражеский вымпел, почти не получивший повреждений корпуса, но с начисто выбитой командой, был готов стать русским призом.

Две ударные абордажные партии, как и предписывал устав, синхронно метнулись вперед. Впереди шли бойцы, прикрывающиеся тяжелыми стальными щитами. Эти люди столько раз до кровавых мозолей отрабатывали штурм на раскачивающихся макетах, их вестибулярный аппарат был натренирован до такой невероятной степени, что, доживи они до иных эпох, смело могли бы шагнуть прямо в космос. Они двигались единым монолитом, чеканя шаг, ни на секунду не сбиваясь с ритма.

Едва первые русские сапоги ударили по османской палубе, из-под обломков фок-мачты громыхнули два мушкетных выстрела. Пули высекли искры из русского щита. В то же мгновение на стрелявшего обрушился шквал ответного пистолетного огня. Штурмовые группы стремительно растекались по палубе, занимая плацдарм и давая дорогу идущим следом товарищам.

То, что происходило дальше, трудно было назвать боем. Это было методичное, жестокое избиение. Русские штурмовики добивали тех, кто, захлебываясь кровью, пытался встать и дотянуться до ятагана. Толмачи и офицеры срывали голоса, крича по-турецки, призывая бросать оружие. Они обещали жизнь, клялись, что пленных не продадут в рабство — делали все, лишь бы не проливать зря кровь и сберечь жизни своих, русских солдат от случайного удара в спину.

Но османы, даже израненные, даже оказавшись в глухом кольце чужих штыков, с фанатичным упрямством скалили зубы, обнажали клинки и бросались в последнюю атаку.

Таких отчаянных смертников безжалостно уничтожали. И здесь, в тесноте кровавой корабельной свалки, в дело вступало весьма специфическое оружие — легкие скорострельные арбалеты. Как ни странно, на сверхкоротких дистанциях, в гуще своих и чужих тел, где легко было зацепить товарища, болт из многозарядного самострела (которых, увы, на всех не хватало) оказывался куда более точным и действенным аргументом, чем дающий осечки однозарядный кремневый пистолет. Стальные стрелы с глухим стуком прошивали фанатиков насквозь.

А тем временем к месту расправы, взбивая воду кровавой пеной, рвались остальные русские галеры. Гребцы рвали жилы, проверяя свои мускулы на пределе человеческой выносливости — черноморская стая спешила присоединиться к своему первому победному пиру.

Турецкие капитаны с леденящим ужасом осознавали: если они сейчас ввяжутся в эту кровавую свалку, пытаясь спасти флагман, то неизбежно окажутся в безнадежном меньшинстве. Русские галеры, подгоняемые яростным ритмом барабанов, стягивались к месту расправы куда быстрее, чем, попавшие в ветряную ловушку, османские суда могли выстроить линию баталии.

Поэтому единственным выходом для турок оставалось позорное бегство. Иначе их ждала такая же бесславная гибель под безжалостной русской картечью. Развернуть корабли, укрыться в порту Хаджибея и попытаться запереть гавань — вот и весь их жалкий план спасения.

Береговых батарей и мощных каменных фортов у турок в этом городе было ничтожно мало — всего три. Русская эскадра вполне могла бы обойти их сектора обстрела, не страшась получить фатальные пробоины ниже ватерлинии.

Но даже бегство превратилось в катастрофу. Охваченные паникой турецкие капитаны ломали строй, их корабли чуть ли не наваливались друг на друга, а было и два тарана, с треском рей и сломом такелажа. Тяжелым парусникам, всецело зависящим от ветра, приходилось мучительно долго выгребать на разворот. А этот же самый ветер сейчас туго надувал марсели русской парусной эскадры, которая стремительно и неотвратимо шла османам наперерез.

Шанс спастись был лишь у турецких галер, не зависимых от ветра. Одна из них, бешено молотя воду веслами, вырвалась из общей кучи и почти ушла в сторону спасительного берега. Но от русской эскадры вдруг отделился хищный, самый скоростной шлюп. Поймав свежий шквал, он легко перерезал курс галере, с ходу, прямо сквозь пороховой дым, выплевывая в нее чугунные ядра из своих немногочисленных, но убийственно точных пушек.

На марсах шлюпа уже ждали своей минуты русские штуцерники. Дистанция была запредельной — не менее четырех сотен шагов. Но первый же удачный залп стрелков, пущенный скорее на удачу, взял свою первую кровь, выбив кого-то из надсмотрщиков. Османская