Падение Левиафана - Денис Старый

зубами от бессилия: он знал, что его канониры — не хладнокровные голландцы или англичане. Их выучка была скверной, о чем французские советники годами язвительно твердили турецким офицерам, вбивая в них стойкий комплекс неполноценности.

А вот русским было проще. От них не требовалось математической точности. Прямо сейчас на раскачивающейся палубе галеры, под надрывный треск деревянного каркаса, матросы спешно выкатывали на позиции короткие, непропорционально толстые орудия. Они походили на пузатые чугунные бочки.

В Европе это страшное оружие ближнего боя — карронады — еще даже не было изобретено. Но здесь, на южных верфях, они уже отливались в тайне, получив в русском флоте простое и грубое прозвище «бочки». Для них не требовалось долгих расчетов, они били по площадям.

Матросы лихорадочно забивали в широкие жерла картечь, пока русские стрелки делали свою кровавую работу. Били не просто по широкой палубе. Один плутонг, состоящий из лучших, самых хладнокровных стрелков, методично выбивал расшитых золотом турецких офицеров на шканцах. Остальные же штуцерники вливали свинец прямо в открытые пушечные порты вражеского фрегата.

Да, при такой качке в цель попадали лишь самые удачливые. Но даже те пули, что со звонким визгом рикошетили от тяжелых чугунных стволов и впивались в дерево, делали свое дело. Визг свинца, щепки, летящие в глаза, и кровь падающих товарищей сбивали турецких канониров с ритма, сеяли панику и заставляли их бросать фитили. Повезло бы, так еще и на дорожку пороха, которая вела в крюйт-камеру, попал фитиль. Но удача сегодня была не однозначная, ей самой нужна помощь. И тот, кто готов лучше, кто сильнее духом, решительнее — у того и удача.

Так что все зависело теперь не от Фортуны, от людей.

Глава 14

Хаджибей.

3 августа 1726 года

Дистанция между русской галерой и турецким парусным фрегатом пожиралась с каждой секундой. При том, что скорости на море крайне ограничены и только кажутся большими.

И вот когда между бортами осталось менее ста шагов, воздух разорвался. К меткому треску штуцеров присоединился густой, сплошной грохот десятков пехотных фузей. Секундой позже, перекрывая шум волн, турки ответили яростным, нестройным залпом из своих мушкетов, заволакивая палубы густым, удушливым пороховым дымом…

— Грох-х-х! — раскатисто ухнуло над пенной водой.

У турецкого офицера, командовавшего батарейной палубой, сдали нервы: не выдержав давящего, неумолимого сближения с безмолвным врагом, он истерично махнул клинком, отдавая приказ открыть огонь.

Тяжелые чугунные ядра с воем вырвались из облака густого, грязного дыма и устремились к русскому флагману. И вновь на обветренном лице Змаевича проступила злая, волчья усмешка. Он не заигрывал со смертью, он лишь холодно констатировал факт: из восемнадцати пушек левого борта громыхнули только девять. Значит, штуцерники отработали на славу, значит заход почти наперерез фрегату оправдал себя. Свинец, влитый в пушечные порты, нашел свою цель, выкосив часть расчетов и не позволив туркам дать слитный, сокрушительный залп.

Пять ядер со страшным глухим стуком впились в борт русской галеры, проламывая дубовые доски чуть выше ватерлинии. Но одно ядро, с визгом прошив фальшборт, влетело прямо в плотную цепь залегших стрелков. Чугун весом в пуд сгреб сразу двоих солдат, превратив их в кровавое месиво. Страшная кинетическая сила подбросила изувеченные тела в воздух, перебросила через всю ширину палубы и, перевалив через противоположный борт, швырнула в воду.

Щепа… В морском бою деревянных кораблей страшны были даже не сами ядра, а щепа. Разлетаясь от ударов чугуна свинцовым веером, огромные, острые как бритвы деревянные сабли и мелкие занозы со свистом секли палубу. Щепа колола, вспарывала животы, подрезала сухожилия и глубоко впивалась в тела русских матросов. Будь этот залп полным — последствия для слабо защищенной галеры стали бы фатальными. Но половина турецких орудий промолчала, и на палубе остались целые невредимые островки, где матросы лишь стряхивали с плеч древесную пыль.

Русские штуцерники продолжали работать. Теперь уже с холодной, расчетливой злобой. Они перезаряжали винтовки невероятно быстро, сноровисто перекатываясь на пятках в такт качке — именно так, как их до седьмого пота гоняли на сухопутных качелях-тренажерах.

Абордажные команды обоих кораблей были примерно равны по численности, но выучка русских стрелков оказалась на голову выше. Новые, усовершенствованные пули позволяли бить точнее, дальше и прицельнее. Солдатам не нужно было дожидаться команды для залпового огня — каждый выбирал себе цель сам, методично выбивая на турецком фрегате всех, кто пытался организовать сопротивление.

Артиллерийский офицер галеры, вцепившись побелевшими пальцами в поручни мостика, не отрывал горящего взгляда от Змаевича. Он ждал лишь одного — взмаха руки, чтобы разрядить в упор пузатые «бочки»-карронады. Отомстить, показать, что русские умеют воевать, что море — это не однозначно главенство турок, что есть, появился новый игрок.

Но время тянулось, как густая смола. Прошло еще долгих тридцать секунд. Корабли сближались пугающе быстро, их разделяло уже меньше полусотни шагов. Еще три турецкие пушки огрызнулись разрозненными выстрелами, словно нехотя. Одно ядро бессильно плюхнулось в волны недолетом, второе — раскаленное докрасна, со зловещим шипением ушло в пучину, обдав борт галеры паром. Третье… вот оно попало в борт, снося его, подымая щепу в воздух. Потери были, но даже их пересилило ожидание…

И в этот момент, когда напряжение достигло предела, Матвей Христофорович Змаевич медленно, вальяжно, словно соглашаясь принять бокал хорошего французского вина от метрдотеля, кивнул головой.

За этим небрежным жестом последовал взрыв яростной человеческой активности. Канониры, изнывавшие в предвкушении кровавой жатвы, метнулись к орудиям. Тлеющие фитили линстоков жадно впились в запальные отверстия карронад.

— Ба-бах! Бах! Бах!

Корабли шли почти параллельным курсом. Дистанция сократилась до пистолетного выстрела. И в тот самый миг, когда к фальшборту турецкого фрегата с ятаганами наголо хлынула густая толпа абордажной команды в чалмах, русская галера ударила картечью.

Ураган свинцовых и чугунных шариков — небольших, но на такой чудовищно близкой дистанции способных прошивать насквозь по два, а то и по три человеческих тела, — метнулся к турецкому борту. Словно железный смерч с воем пронесся над палубой османов. Казалось, невидимая, возникшая из ниоткуда плотная стена двинулась вперед, с хрустом подминая под себя гордых, пока еще хозяев Черного моря, и кровью утверждая имя того, кто отныне будет здесь диктовать свою волю.

Русские штуцерники, перекрикивая звон в ушах, кричали, указывая на выбранные цели, заработали с удвоенной силой, добивая тех немногих, кого миновала эта чудовищная стена картечи. На турецком флагмане воцарился кромешный, первобытный ад. Те из янычар, кто пытался подняться на скользких от крови досках, падали снова, спотыкаясь об изувеченные тела своих товарищей. Истеричные