Падение Левиафана - Денис Старый

Но когда холодный пот заливал глаза, не до медицинских консилиумов самого с собой.

Видимо, Провидение — или Господь Бог, если именно по Его воле мое сознание забросило в прошлое, в это могучее, но изношенное тело — посылает мне недвусмысленный сигнал. Хватит тешить себя иллюзиями. Моя вторая жизнь, мое недавнее улучшение здоровья — это не награда.

Это лишь краткая отсрочка. Мне дали передышку от физических мук не для того, чтобы наслаждаться властью, а чтобы я, поменьше отвлекаясь на собственную боль, успел выковать государство таким, каким вижу его я. Силы, способные прорвать ткань времени, требуют результата. И времени у меня катастрофически мало. Что я оставлю после себя, когда этот организм окончательно сдаст?

— Извольте выпить, государь, — голос Алексея Ивановича Пузикова слегка дрожал.

Он осторожно протянул мне серебряный кубок с какой-то мутной, резко пахнущей травами и спиртом микстурой. Пузиков — одно из тех молодых дарований, которыми я сознательно себя окружал. Я понемногу натаскивал его, вбрасывая крохи медицинских знаний из моего будущего, которые для местного восемнадцатого века звучали как откровение. Взяв кубок подрагивающей рукой, я залпом выпил горькую дрянь. Обожгло горло, но спазм в пояснице чуть отпустил. По крайней мере, некоторое ослабление боли я связал именно с этим лекарством.

Забавно, что среди тех, кто нынче перенимал у Пузикова опыт, числился и Иоганн Лесток. Тот самый. В иной, не случившейся реальности этот ловкий хирург умудрился поставить с ног на голову весь двор, став чуть ли не главным творцом дворцовых интриг моих наследников. Я уже отдал негласный приказ вернуть этого деятеля ко двору.

Подпускать Лестока к себе близко, давать ему хоть каплю реального политического веса я не собирался. Идиотом я не был. Но присмотреться стоило. Вдруг я упускаю важнейшие кадровые решения?

Если этот интриган — действительно гениальный шпион, который в моей истории работал на французскую корону (а может, пытается служить Версалю прямо сейчас, просто руки коротки), почему бы не перекупить его? Если для Лестока звон золота важнее эфемерной верности, он может сослужить блестящую службу русскому Отечеству. Уже против тех же французов. Ядовитых змей нужно держать в террариуме, но их яд бывает крайне полезен.

Впрочем, этот хитроумный лекарь прибудет в ставку не раньше, чем через две недели, перед моим запланированным отъездом. И он конечно самоучка, а не дипломированный лекарь, но судя по всему, не без медицинских талантов все же. Но слишком долго ждать его и наедятся на чудо. Чудес не бывает, ну кроме одного — то что я здесь. Я искренне, до боли в сжатых челюстях, рассчитывал, что к тому времени уже буду паковать походные сундуки, чтобы возвращаться в Петербург. И что приступы пройдут.

Однако, мое отбытие возможно только после развязки ситуации перекопского стояния. Разумеется, вслух я о таких сроках не обмолвился ни единой живой душе. Нельзя гнать войска на убой только потому, что императору не терпится поскорее закончить кампанию или у него болят почки. Никаких сомнительных побед к красивым датам. Я доверил армию профессионалам — пусть они и решают на поле боя. Но и искусственно затягивать маневры недопустимо.

Оставалось лишь молиться, чтобы турки начали откатываться назад. Осень уже дышала в затылок сыростью, середина лета миновала. И, скорее всего, на зиму военные действия придется заморозить.

Мои генералы, скрипя зубами, сходились в одном: гнать войска дальше по распутице — самоубийство. Даже если русская армия будет громить османов в каждой стычке, холодов и ледяных ветров никто не отменял, даже здесь, на самом юге империи. А зимняя кампания — это повальные хвори. Тиф, дизентерия, обмороженные конечности. Санитарные потери сожрут армию быстрее, чем янычарские ятаганы. Значит, кровь из носу, основные стратегические задачи нужно решать до первых снегов. А потом — глухая оборона и изматывающая подготовка к весенне-летней кампании следующего года.

Я допил микстуру. Крайне горькая, вяжущая язык дрянь, но я уже по опыту знал, что она помогает, или убеждает меня в том, что имеет воздействие. Я скосил глаза на стоявшего рядом лекаря. Фамилия у него, конечно, совершенно не благовидная, совсем не подходящая для титула светила русской медицины — Пузиков.

Да он, по правде сказать, гением и не был. Он не изобретал ничего нового, не совершал прорывов. Пузиков был губкой. Тем редким типом людей, который жадно впитывает знания и обладает железной хваткой, чтобы претворять их в жизнь. Он виртуозно пользовался всеми моими «пророческими» советами и крохами медицинских технологий будущего, скрещивая их со своим прежним опытом. Не творец, нет. Но чертовски талантливый, дотошный исполнитель. А мне сейчас именно такой и нужен.

— Ваше императорское величество… песочек выходит, — негромко произнес Пузиков, внимательно наблюдая за моим побелевшим лицом. — Полагаю, сегодня вы еще болями помаетесь, потерпеть извольте. Но к ночи всё сойдет. Наверняка…

Он замялся на секунду, а затем добил меня профессиональной прямотой:

— Но надолго ли, государь… И есть сомнения в диагнозе.

— У меня тоже сомнения.

Честный сукин сын. Он прав: микстура уже начала действовать, да и царский организм сейчас был достаточно крепок, чтобы эта колика не свела меня в могилу. Но вот то, что мне отныне придется посадить себя на жесточайшую диету, навсегда вычеркнув из жизни половину земных радостей ради того, чтобы в почках не росли новые камни — это неоспоримый факт. Это мое проклятие до скончания дней.

Я тяжело выдохнул, чувствуя, как отпускает сжатая судорогой спина.

— Я надеюсь, то письмо о хвори моей супруге и детям… еще не ушло? — хрипло спросил я.

Я не хотел, чтобы они читали строки, пропитанные моей физической слабостью. Император не имеет права на слабость даже в семейной переписке.

Пузиков вздрогнул. Опустил голову и замолчал, нервно теребя край своего камзола. Удивительное дело: во всем, что не касалось кровопусканий, отваров и диагнозов, этот человек терялся, краснел и лишался дара речи, робея перед монархом. Но стоило ему войти в роль лекаря — он становился жестким, принципиальным и мог суровым тоном отчитывать самого Петра Алексеевича. Сейчас врач исчез. Остался напуганный подданный.

— Макаров! — рявкнул я, не дожидаясь ответа лекаря.

Я знал, что мой кабинет-секретарь здесь, рядом. Он нес бессменную вахту за тяжелой гобеленовой ширмой, делившей просторную комнату пополам. Я приказал поставить ее специально: за ней я мог спокойно гримасничать от боли, грызть губы и стонать, не роняя императорского достоинства перед свитой. Но Макаров всегда находился в двух шагах, невидимой тенью, готовый в любую секунду зафиксировать на бумаге мою волю,