Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

я и шага не успела сделать, как рядом остановилась карета. Заржали лошади. Я едва не шарахнулась от края тротуара. Устояла только потому, что страх запутаться в юбках оказался сильнее. Кто ж так пугает?

— Екатерина Павловна, какими судьбами? Позвольте вас подвезти.

Дородный мужчина с обширной растительностью на лице спустился по ступенькам и встал у меня на пути. Машинально я отметила несколько крошек в его бороде и с трудом удержалась, чтобы не поморщиться. Вот почему я терпеть не могу бороды: никакой гигиены.

— Благодарю вас, — сухо сказала я. — Хочу пройтись.

— Вижу, вы поправились. — Бородач сощурился, оглядев меня липким взглядом сверху донизу, и добавил тоном человека, уверенного в себе: — После обеда заеду к вам.

Слишком уверенного…

— Как вам будет угодно, — вылетела у меня первая пришедшая на ум вежливая фраза, сдобренная, впрочем, полнейшим равнодушием.

— Рад, рад видеть вас в добром здравии. Сегодня обо всём и переговорим.

Ответа мужчина от меня и не ждал, вернулся в свою карету.

Я проводила его взглядом, и тут в памяти открылось окошко.

— Шубин? — спросила я Марфу.

— Он самый, — дрогнувшим голосом подтвердила она. — Неужто по своему сватовству приедет. До Масленицы торопится.

— Как же не вовремя, — пробормотала я, только сейчас сообразив, что купец, во-первых, видел, откуда я вышла, а во-вторых… я опустила взгляд на сложенный листок, который всё ещё держала в руке… во-вторых, наверняка заметил, что вышла я из лакомой для него «Светописи» с бумагой в руках.

Нехорошо получилось. Мне бы сначала с дядей переговорить.

Настроение испортилось, правда, ненадолго. В любой неприятной ситуации я привыкла прибегать к методу Робинзона Крузо. Попав на необитаемый остров, он разлиновал тетрадку на два столбца. В левом написал плохое, в правом — хорошее.

«Я попал на необитаемый остров — это плохо. Но я не утонул, как все остальные, — это хорошо»*.

Купец придёт раньше, чем я поговорю с дядей, — плохо. Но информация из «Светописи» в любом случае — хорошо.

Приободрившись, я не спеша в сопровождении молчаливой Марфы Григорьевны направилась к дому.

Большая Торговая к этому времени уже полностью проснулась. Из магазина «Мануфактура» двое мужчин вытащили тюк с тканями и укладывали его на повозку, запряжённую лошадью, понуро опустившей голову.

Тротуар был деревянный, местами подмороженный, и я машинально смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться.

Всё было другим. Из труб валил дым, и из-за этого пахло как в коттеджных посёлках по выходным, когда вырвавшиеся на природу горожане топили бани, вместо автомобильных выхлопов — запах навоза.

И звуки: ни тебе гудков автомобилей, ни рокота моторов, зато цокот копыт, скрип полозьев, щёлканье кнута.

И люди в одежде из исторических кинофильмов. Вот бы мне сейчас фотик в руки.

Я поймала себя на том, что мысленно выстраиваю кадр: вот эти двое с тюком на фоне вывески, низкое зимнее солнце — сбоку, длинные тени.

Увы, при технике мокрого коллодия картинка всё равно смажется, а вот с сухим желатином можно было бы попробовать, там выдержка короче. Зря я всё-таки послушалась Адриану и не прихватила свой Зенит. Объектив пригодился бы.

Тьфу ты, пора уже забыть и про Адриану, и про Зенит, и про книгу. Я здесь и сейчас. Из этого придётся исходить.

— Калачи горячие, пироги с капустой, с яйцом!

Запах ударил в нос раньше, чем я увидела мальчишку с лотком, накрытым полотном. Я невольно замедлила шаг.

— Купите, барышня, ещё горячие.

Я сглотнула.

Есть хотелось. С вечера ничего, потом причастие, потом церковная служба, потом «Светопись» — и всё на пустой желудок.

Марфа шла рядом. Деньги на мои расходы у неё были, предлагала же взять извозчика. Но просить было неловко. Не чувствовала я эти деньги своими.

Я улыбнулась мальчишке, покачала головой и прибавила шагу.

Дома, как я и предполагала, оказалось, что дядя уехал в присутствие, предупредив Тимофея, что раньше вечернего чая не появится.

— Варвара Петровна обещались быть к обеду, — добавил дворецкий.

А Шубин — после обеда. Уж лучше бы тётя где-то задержалась, тогда у меня был бы повод не выходить к постороннему мужчине.

Марфа Григорьевна помогла мне снять шубку и ушла на кухню, чтобы распорядиться насчёт завтрака. Надо сказать, живот заурчал, выражая одобрение.

Я поднялась к себе, держа листок в руке. Раз тёти в доме не было, можно было не скрываться, а вот уже в комнате стоило его спрятать.

Только куда?

Может, у меня, конечно, начиналась паранойя, но уж лучше перебдеть.

Шубин видел меня, выходящей из «Светописи» с этим листком, — это раз. Сегодня он нанесёт мне визит — это два. Я ему, безусловно, откажу. Но вот до приезда дяди мне не хотелось бы выкладывать все козыри. А если тётя разозлится и, науськанная купцом, захочет выяснить, что за бумагу я получила в «Светописи», кто ей помешает обыскать комнату в её же доме?

Я открыла комод и уставилась на стопки белья. Нет. Варвара Петровна наверняка знает содержимое каждого ящика лучше меня самой.

Под матрас? Первое место, которое обыскивают в любом веке.

За иконой? Рука не поднялась.

Я стояла посреди комнаты и чувствовала себя крайне глупо. Тридцать девять лет, высшее образование, а прячу бумажку, как нашкодивший ребёнок.

Под скатерть?

Пометавшись по комнате, я вспомнила про соседние пустые покои. И до того как принесли завтрак, успела сбегать туда и положить лист под мебельный чехол, покрывавший стол.

Когда я прикрывала свою дверь, с лестницы уже были слышны шаги. Вовремя.

Завтрак принесла одна из девиц, уже появлявшихся у меня в комнате в роли «подай-принеси». Она расставила на столе тарелки и большую чашку, над которой поднимался пар, и, поклонившись, направилась было к выходу. Я спросила вдогонку:

— А где Марфа Григорьевна?

— Марфа Гри… горьевна? — По-моему, её удивило то, что я называю няню по отчеству. — В людской завтракают. Прикажете позвать?

— Нет, пусть завтракает. Попроси, чтобы после завтрака подошла.

Девица пару мгновений стояла столбом. Похоже, я опять что-то не то или как-то не так сказала. Может, её слово «попроси» смутило?

— Хорошо, Катерина Павловна.

Оставшись в одиночестве, я принялась за завтрак: гречневая каша с маслом, хлеб, варёные яйца.

В чашке оказался напиток, вкус которого был мне знаком. Именно мне, а не Кате Вересаевой. Я удивилась только в первое мгновение. А потом вспомнила. В конце девяностых во время дежурства на детдомовской