Обратный отсчёт 3 - Петр Алмазный

Если бы не донцы, встал бы намертво сразу за Днепром. Осознал эту угрозу еще на правом берегу. Когда вдарила краткая оттепель и увидел возчика-чумака, чистящего специальной палочкой-«истыком» колеса своей арбы от густо налипшего чернозема. Воз застрял намертво, даже волы не могли сдвинуть с места.

Нам повезло — за переправой северные ветры пригнали холода. Но это как посмотреть. Экипажи все равно еле ползли по степи. И казакам приходилось то и дело спешиваться и на руках вытягивать их из колдобин.

Настоящая стиральная доска! Мороз превратил вывороченные из почвы гребни в камни. Тарантасы ежеминутно рисковали переломать оси и колеса. А тряска такая, хоть святых выноси!

В итоге, я плюнул, закутался в башлык и пересел на заводную казачью лошадь, так что все ухабы достались моим спутникам.

Но не Лабынцеву. Этот хитрец сразу верхом поехал, закутавшись в кавказскую бурку.

Иван Михайлович производил странное впечатление. Крепкий лысый коротышка, этакий боровичок, с некрасивым лицом и отвратительными манерами. Какая-то дешевая рубашка, засаленный мундир. И неизменно дрянная сигара во рту.

Он украдкой посматривал на меня, не решаясь начать разговор.

И я отмалчивался.

Злился.

Как умудрялись курьеры из действующей армии добраться до столицы за неделю? Этот вопрос мучил меня. Настроение стремительно падало.

А что толку от смены транспорта⁈ Скорость движения упала до 60 верст в сутки — максимального конного перехода. По всем прикидкам выходило, что под Евпаторией смогу оказаться не раньше 29-го. Никак не успеваю раньше высадки корпуса Омер-паши.

Ворота в Крым встретили нас завывающим ветром, мерзким запахом ила и огромным затором. Два встречных потока из телег еле-еле могли разминуться.

Я знал, что полуостров, отрезанный от подвоза с моря, с единственной коммуникационной линией, очень быстро превратился в стратегическую ловушку. Но одно дело знать, и совсем другое — наблюдать это своими глазами. Положение аховое!

— По гати через Гнилое море проскочим, — почтительно уверил меня казачий сотник с серьгой в ухе и медалью за Варну.

Он все не мог поверить своему счастью, что выпало ему сопровождать самого императора.

Точно также не верили своим глазам длинные воинские колонны, когда узнавали, кто только что проехал мимо. А убедившись, тут же откликнулись задорным маршем, надрывая усталые глотки и не замечая пронзающего ветра:

За Царя и за Россию

Мы готовы умирать;

За Царя и за Россию

Будем вас на штык сажать…

Солдаты на глазах приободрялись, прибавляли шаг, громкое ура летело нам вслед.

Шла переброска части полков Южной (бывшей Дунайской) армии в Крым. Они стронулись с места по личной инициативе князя Михаила Горчакова, без приказа из Петербурга. Он, кстати, и слова, которые распевали солдаты, написал.

Еще 19 января я отправил ему благодарность за проявленную инициативу и приказал перемещать всю вверенную ему армию в Крым.

В густеющих лилово-серых сумерках огромная, далекая от завершения грунтовая насыпь через Сиваш выглядела зловеще. Ее начали сооружать, когда стало понятно, что Перекоп с разбитой вдрызг дорогой не справляется с гигантским объемом грузоперевозок.

Порох расходился с такой скоростью, только успевай подвозить. Как и ядра, амуницию, лекарства и множество других вещей, которые ненасытная война глотала как не в себя.

Еще Крым не мог прокормить уже прибывшие и прибывающие корпуса, вот и приходилось доставлять ржаные сухари за триста верст. Сухари — не муку! Подлец Меншиков так и не наладил хлебопечение.

Да что сухари — раненые, вот из-за кого сердце кровью обливалось. Их везли в открытых татарских арбах, укрыв от дождя и снега одной шинелью на троих. И без того слабые, они страдали от обморожений, ведь дорога могла занимать недели! Единственная коммуникационная линия, связывающая Симферополь с Россией, была забита встречными потоками так, что до Перекопа ехали месяц!

Зимой стало немного лучше, как установился санный путь, а вот в ноябре был сущий коллапс. Скорбные обозы двигались по колено в грязи — под стоны умирающих и карканье хищных птиц, целыми стаями круживших над дорогой, мимо валяющейся на каждом шагу падали.

Да, с приходом морозов скорость движения выросла. Но мне от этого не легче. Я все-таки опаздывал к намеченному дню.

Куда ехать? К Евпатории или сразу на юг, в Севастополь? Никак не мог решить, как правильно поступить.

— Отчего вы так торопитесь, Ваше Величество? Даже к раненым участия не проявили, — укорил меня Лабынцев, когда мы миновали Гнилое море, значительно оторвавшись от тарантасов, вынужденные теперь их дожидаться.

Мимо нас как раз проезжали мимо очередного санитарного поезда, составленного из фургонов немецких колонистов. На увечных солдат было страшно смотреть. Живые мертвецы.

Я одарил генерала хмурым взглядом, но промолчал.

О нем ходили слухи, что он редкий скупердяй, матерщинник и грубиян. Из-за своей резкости вылетел с Кавказа, хотя буквально спас Даргинскую экспедицию Воронцова. Тогда все чуть не кончилось катастрофой, и он ткнул в этот факт раздавленного страшными потерями наместника Кавказа и своего командира. Не мог лучше момента найти?

Его «выключили» из действующей армии весьма изящно. Через повышение. Боевого генерала загнали на Волынь, лишив малейшей возможности снова отличиться. А как только было принято решение о переброски его дивизии в Крым, генерала тут же сняли.

Узнаю стиль Меншикова и прочих небожителей. Если отдельные генералы и обретали шанс выделиться на общем фоне, вырвать у судьбы монаршую благодарность и повышение по службе, то очень быстро упирались в незримый потолок. В сферу, где правили совсем иные связи и влияния. Где только «свои», спаянные семейными союзами многих поколений. Еще одна отрыжка николаевской эпохи, выбросившей как мусор героев 1812 года. Как Льва Кавказа, генерала Ермолова, например.

Мой вызов Лабынцева застал врасплох. Ничего хорошего для себя он не ждал. А я не спешил его возносить, присматривался. Заслуги десятилетней давности — это хорошо, но кто знает, не сломали ли последние годы этого бравого вояку, никогда не кланявшегося пулям?

И он ко мне присматривался. И в своей манере грубил. Специально нарывался?

Я проигнорировал его выпад насчет раненых и спокойно ответил:

— Спешу я, Иван Михайлович, чтобы генерал Хрулев ошибки не совершил. Если он сегодня-завтра не атакует Евпаторию, послезавтра будет поздно. К берегам Крыма плывет корпус Омер-паши. Пока у него преимущество в людях. 19 тысяч против двух небольших отрядов моряков — английского и французского — и вспомогательного турецкого корпуса числом в 15 тысяч. А прибудет еще двадцать. И с артиллерийского поддержкой союзного флота Евпатория станет крепким орешком. Кровью умоемся, но не захватим.

— Отчего ж