Настоящий извращенец - Константин Владимирович Ежов

— Х-х-ух…

Этот выдох сработал как фитиль. Супермаркет буквально взорвался.

— Мать твоя налимом! Что это вообще было?! — Парнишка с крашеными жёлтыми волосами с размаху сел на грязный кафель, выронив мертвый телефон. — Человек только что стоял! И нет его!

— Исчезла! Просто взяла и растаяла! Я ж прямо рядом стоял! — Мужик в клетчатой рубашке бледнел на глазах, губы у него тряслись. — Он просто глянул на неё! Один раз глянул — и кучка пепла!

— Мой телефон! Он сдох! — Школьница с рюкзаком почти плакала, тряся погасшим экраном. — Я же всё снимала! Он абсолютно новый был!

— Да у меня тоже не пашет!

— У меня камера за почти лям накрылась!

— Да хрен с твоей камерой! — рявкнул на него жёлтоволсый. — Ты пацана видел?! Это же монстр какой-то!

— Не демон, — тихо пробормотал из угла старик в роговых очках. Руки у него ходили ходуном. — Это… это культиватор. Из этих… бессмертных.

— Чего?! Какие бессмертные?! Из книжонок, что ли?!

Старик замялся, не зная, как объяснить очевидное. Все ведь читали эти сказки, да кто ж знал, что они по улицам ходят?

— Я же всё записал… — пробормотал какой-то парень и тут же скривился, глядя на омертвевший экран.

— Да толку от твоей записи, если всё сгорело!

— И слава богу! Я чуть в штаны не наложил, пока он тут стоял!

— А я знаю их! Они же из нашего дома, во втором подъезде живут!

— И бабы больше нет? Совсем?

— Совсем. Щепотка пыли осталась…

— Мама дорогая… Куда валить-то теперь?

— Так, тихо! Пошли отсюда нафиг, пока он не вернулся!

Слово "вернулся" подействовало как холодный душ. Народ рванул к выходу. Кто-то спотыкался на ровном месте, кто-то повис на плече товарища, едва волоча ноги. В углу кого-то тошнило у полок с крупами. В супермаркете начался полный хаос. Лишь спустя минут десять кто-то догадался вызвать полицию.

Да только что сделает полиция? Камеры сгорели, телефоны превратились в кирпичи, улика — только кучка пыли на полу да безумные глаза свидетелей, твердящих одно и то же:

— Он просто глянул… Один раз…

* * *

На улице темнело. Заходящее солнце красило асфальт в тёплый багровый цвет. Лисицын шёл чуть впереди, родители плелись сзади, всё ещё не чувствуя ног. Молчание затянулось на долгое время. Наконец Елена Степановна не выдержала.

— Сынок… — тихо, почти шёпотом позвала она, будто боясь испугать сына. — А что это… только что было?

Лисицын не обернулся:

— Культивация.

— Что… культивация?

— Ну да. Меня перенесло в другой мир. Провел там пятьсот лет, дослужился до пика уровня Сократа, — буднично пояснил он. — Проще говоря, стал тем, кого вы богами называете.

Супруги переглянулись. По отдельности слова казались знакомыми, но вместе складываться никак не хотели. Пятьсот лет? Уровень Сократа? Бог?

— А эта… женщина… — Виктор Петрович попытался собрать мысли в кучу. — Ты на неё только посмотрел, и она…

— Умерла, — отрезал Лисицын.

— Но как так-то?! — в голосе отца прорезались панические нотки. — Это же убийство! Это же по закону…

Лисицын остановился и повернулся к нему. Взгляд у парня был спокойным, но у Виктора Петровича от него всё равно спина покрылась липким потом.

— Пап. Она ударила маму.

Отец открыл рот, но слова застряли в горле. Елена Степановна вдруг всхлипнула. Не от боли в щеке, а от того, как именно сын это сказал. Фраза "она ударила маму" прозвучала с сухим, почти механическим спокойствием. Но за этим спокойствием проглядывала такая бездна, что матери стало страшно.

— Сынок… — Она сделала шаг и взяла его за руку. — Я в порядке, правда… Не надо так…

Она не знала, какие слова подобрать. В голове крутилась только одна мысль: сколько же ему пришлось пережить там, в чужом мире? Пятьсот лет. Совсем один. Да как же так, сынок?!

Лисицын глянул на её покрасневшие глаза и на секунду смягчился:

— Мам, всё нормально. Я самый сильный. Меня больше никто не обидит.

— Но нельзя же просто так людьми разбрасываться… — вытирала слёзы Елена Степановна. — Это же живая душа…

Лисицын вздохнул. Он понимал: родители — обычные люди из этого спокойного мира, им такой расклад в голову не лезет. Но менять свои привычки не собирался.

— Мам. В том мире, где я жил, за такое убивают сразу. Если тебя ударили, а ты утёрся — тебя просто сожрут. Я так жил пятьсот лет.

Елена Степановна только ртом воздух поймала.

— И вообще, — добавил Лисицын, снова поворачиваясь к дороге. — Она подняла на тебя руку. То, что я не истребил весь её род, — это с моей стороны жуткая благотворительность.

Родители так и застыли на тротуаре. Истребил весь род? За пощёчину? Для них это звучало как абсолютный бред из дикого кино. Но глядя в глаза сына, они понимали: он не шутит.

— Ладно, — махнул рукой Лисицын. — Пошли домой, мамуль, папуль. Есть охота — сил нет, состряпайте чего-нибудь.

Сделал пару шагов и замер:

— Ах да, про работу забудьте. Денег у меня — жопой ешь, так что с завтрашнего дня можете сидеть дома.

Елена Степановна с Виктором Петровичем переглянулись и молчком поплелись следом. В головах у обоих шумело, как в пустом ведерке на ветру. Сын-то их, оказывается, бог. И человека грохнул — глазом не моргнул. И сам говорит, что самый сильный на деревне. А ещё — спасибо ему огромное — пощадил весь род той скандальной бабы и не пустил всех на пепел. Каждая из этих новостей лупила по мозгам, как тяжелый обух, полностью выбивая способность соображать. Но они всё равно шли за ним. Сын же. Каким бы чудовищем ни вернулся, а всё родная кровь.

Дома Елена Степановна сразу юркнула на кухню. Взялась за привычное: помыть зелень, накрошить овощи, крутануть ручку плиты, плеснуть маслом на раскаленную сковороду. Руки делали всё сами, а мысли витали черт знает где. Виктор Петрович грузом осел на диван в гостиной и уставился в одну точку. Лисицын ушёл к себе, растянулся на кровати и прикрыл глаза. Из кухни доносилось аппетитное шкворчание. По коридору поплыл густой завлекательный запах жареного мяса. Обычный домашний вечер.

В начале седьмого мать позвала к столу. Накрыла сытно, по-нашему: миска сочной тушёной свинины с румяной корочкой, дышащие паром тушёные овощи и тарелка мичуринского супа с помидорами да яйцом. Точь-в-точь как у миллиона других семей по всей стране.

Лисицын уселся за стол, привычно подхватив палочки. Родители тоже взялись за приборы. Ели молча, уткнувшись в тарелки, — атмосфера стояла тяжелая, на семейную идиллию совсем не