Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Крест-накрест лежали на двери доски, толстые, серые, и прибиты они были изнутри, я это увидел сразу по тому, как вышли гвозди. Кто-то работал по ним ломом, и не раз: щербины на кромке, вырванная щепа, вмятина в кирпиче, куда упирали. Пробовали и огнем: середина доски обуглилась на ладонь, и уголь был старый, а копоть шла и поверх свежих щербин. Шва между створками не тронуло ничего, и по шву тянулась темная линия, гладкая, будто ее протерли тряпкой.

Осторожно я приложил ладонь. Сожженная ядром кожа еще не зажила, корка треснула, и в шов ушло с моей ладони немного крови, и линия под ней потеплела, не сильно, как чашка через час после чая, и осталась как была.

— Не лезь туда, — обронил Захар за спиной. — И до тебя пробовали.

— Кто пробовал?

— Люди пробовали, — он сплюнул в сторону. — Пойдем, темнеет.

Мы пошли, а я по дороге зачерпнул с колышка глины и лизнул, потому что уже понимал, что делаю, и глина отдала железом и той холодной пустотой, что остается на языке после ледяного приема. Про воду из-под пруда я знал и в городе, у чужих весов, и, вытянув у бани ведро, напился без удивления: тот же холод, только гуще и ближе. Удивляться пришлось после. Двор я обошел весь, от межи до лип, пробуя землю в разных концах, и к темноте у меня сложилось то, чего никакая карта не показала бы: холодная полоса не стояла в пруду, а уходила из-под него дальше, под сад, под двор, под пригорок с кирпичной будкой, и обрывалась там, потому что дальше язык не брал ничего.

Ступеней мне это не прибавило и в драке не помогло бы никак, но с этой минуты я знал про свои развалины то, чего не знал никто из них, а именно, что торгуются со мной не за развалины.

В доме была печь и лампочка под жестяным абажуром, и горела она потому, что провода Захар кинул сам, воровски, от столба на выгоне. Сидели мы за длинным столом, они и я, и на столе лежала домовая книга, толстая, в клеенчатой обложке, разлинованная от руки. Аглая, та самая с ухватом, макала перо в чернильницу-непроливайку и писала медленно, выводя каждую букву.

— Год рождения, — не поднимая головы, потребовала она.

Я назвал.

— Прибыл откуда?

— Из Москвы, — улицу называть я не стал.

— Улицу-то?

— А обязательно улицу?

— Необязательно, — она перевернула перо и постучала им о край. — Напишу «из города». Захар, Прокоп, Васька, подходите, руку ставьте. Своей рукой тут не отделаешься.

Поочередно они подходили и расписывались, кто крестом, кто фамилией, и книга вернулась на середину стола, открытая, и чернила на ней блестели.

— А ее где-нибудь принимают? — я кивнул на клеенчатую обложку.

— А кому? — Аглая дунула на страницу и захлопнула книгу. — Барыни нет, управляющего нет, а в город с ней ездить не на что. Как при барыне завели, так и пишем, и ни одна душа ее у нас за все годы не спросила.

Вот отчего в реестре двор стоял пустым, хотя жили в нем, и было в этом что-то настолько глупое и настолько прочное, что я засмеялся и тут же схватился за бок.

— Смешно ему, — фыркнула Аглая в сторону.

— Мне не смешно, — я утер глаза. — Повезло мне.

Захар ушел в угол и вернулся оттуда не с пустыми руками, и поставил принесенное передо мной, одно на другое. Внизу легла расходная книга, амбарная, распухшая от вложенных бумажек, а сверху — материна шкатулка, палисандровая, с медным замочком, оторванным с мясом еще при мне, в прошлой жизни, и это я помнил, а вот кем оторван — нет.

— Ты теперь хозяин, — сел напротив старик. — Вот и хозяйствуй. Овса нет, сена до среды, керосин кончился, кобыла у меня хромает, и муки на донышке. До закрытия квартала четыре дня. Чем кормить будем?

Открывать шкатулку при них мне не хотелось, и я все равно открыл, потому что за столом сидели те, кто уже поставил за меня подпись, и прятаться от них было поздно. Сверху лежали платки, переложенные бумагой, и пахло от них чем-то сухим и травяным, а под платками — мелочь, катушка, наперсток, детский зуб в бумажке, и уже под всем этим, на самом дне, между сложенных писем, — бланк.

Бланк был серый, с гербом Совета в углу, с продавленной печатью и с косой лиловой отметкой «уплачено». Прошение о восстановлении рода, пошлина в казну Совета Бояр, уплачена двенадцать лет назад, ее рукой заполнено, ее подписью подписано. Только никуда оно не ушло, потому что в ту весну ушла она сама.

Внизу бланка, отдельной строкой, стояло условие, и напечатано оно было мелко: подтвержденный доход с родовой земли за истекший год.

А в графе с суммой пошлины стояло сто двадцать тысяч.

Я держал эту серую бумажку и считал не деньги, а то, чего у меня нет. Дохода с земли за истекший год не было, и за позапрошлый не было, и вообще никакого дохода двор не давал с той самой весны, а сумма перекрывала все, что я держал в руках за всю жизнь, включая долю от Ходырева и то, что мне не отдали.

— Захар, — я отложил бланк лицом вниз. — Дом на что живет?

Он потянул к себе амбарную книгу, раскрыл посередине и развернул ко мне. Листал я сам, разворот за разворотом, назад, к первым страницам, где рука стояла тверже, и вперед, до последнего февраля, и везде выходило одно: жалованье приходило каждый месяц, без задержек, ровными суммами, а в графе стояло не «получено от», а просто «прислано».

— Кто присылал?

— Присылали, — проворчал он и перевернул страницу. — Ты вот сюда смотри, сюда. Крышу перекрыли в позапрошлом, железо казенное, дешевое, а работали свои.

— Захар. Кто присылал деньги?

— Переводом присылали, — старик закрыл книгу и придавил ее ладонью. — Кобылу лечить надо, Ярослав Дмитриевич. Утром бы ветеринара.

Больше я из него ничего не вытянул и понял, что и не вытяну сегодня.

Ночью, когда все улеглись, я остался на кухне один, и лампочку выключил, и сидел при печи, слушая, как оседают в ней угли. Шкатулку я перебрал заново, всю, и платки перетряхнул, и письма развернул каждое, а было в них про огород, про чью-то свадьбу, про цены на дрова, и ни строчки того, что я искал. Чего я жду, я