Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

честно не знал. Слова песни не лежат между наперстком и катушкой, и все-таки я перебирал, потому что голос ее у меня в голове стоял целый, до трещинки, а под голосом было пусто, ровно и чисто, как выдранная страница, и это пустое место не заросло за день ничем.

Ярополк молчал и на прямой вопрос не отозвался.

Под утро я вышел во двор, потому что сидеть дальше стало нельзя. Ленту было видно и в темноте, белые куски на ней светлели, и я прошел по ней до кирпичной будки и обратно, прикидывая на ходу, кому ее тут держать, когда автобус увезет меня на поворот. Монтировку, вдавленную гусеницей в глину, я выковырял носком и поднял, и была она холодная, тяжелая и вовсе бесполезная против бумаги из конторы. Что я ему покажу? Кого поставлю на колышки, Захара с ухватом Аглаи?

Потом я обошел дом кругом и постоял под угловым окном, батюшкиным, с целым стеклом. Фамилия моя лежала теперь в книге под чужими подписями, и узнать адрес мог всякий, кто спросит на почте про Чернышевых. Сивый говорил не про повестку и не про пристава, а говорил спокойно, как о деле решенном, и дом за спиной у меня стоял деревянный, старый, и спали в нем те, кто сегодня за меня расписался. Досижу я тут до конца квартала или до чужого огня под окном?

Уехать значило оставить им ленту, бригаду и чужой разговор. А остаться значило дождаться и того и другого прямо тут, в угловой комнате, где окно целое.

Я разбудил Захара затемно.

— Уезжаю с рейсовым, — предупредил я в темноту. — Книгу держи у Аглаи и никому в руки не давай, хоть с полицией придут. Ленту не трогайте. Кондрату скажешь: хозяин в Москве по бумагам, вернется до квартала.

— А вернешься? — приподнялся на локте старик.

— Мне нужны деньги и нужен доход с этой земли за прошлый год, — я слышал, как это звучит, и все равно договорил, потому что называть вслух было единственное, что я умел делать бесплатно. — Пошлина такая, что вслух и повторять смешно, а сроку мне четыре дня. Где взять деньги, я, может, и придумаю. А где взять доход за год, которого не было, я не знаю совсем.

Захар долго молчал в темноте, и я слушал, как он дышит.

— Печь топить будем, — выговорил он наконец. — Ты одевайся теплее, Ярослав Дмитриевич. С реки тянет.

Я не стал ему отвечать, что тянет вовсе не с реки. Холод шел снизу, из-под половиц, ровно по той невидимой линии, что уходила через сад к заколоченному склепу.

Я смотрел в черный потолок, и разрозненные куски сегодняшнего дня — мертвая, стылая вода на языке, старые вмятины от лома на двери и ровные безымянные суммы в клеенчатой тетради — вдруг сложились вместе.

Все эти двенадцать лет чужие деньги приходили сюда не на ремонт крыши и не на жизнь усадьбы. Ими оплачивали сторожей. Кто-то платил из своего кармана только ради того, чтобы земля над этой пустотой оставалась ничьей, а дверь на пригорке — закрытой.

И судя по бело-красной ленте, пущенной напролом через мой двор, вчера этот кто-то платить перестал.

Глава 7. Пошлина

Печь у Аглаи занялась еще затемно, и к воротам я вышел с дымом в волосах, дожевывая хлеб на ходу и слушая, как под горой на просеке хрустит наледь под колесами. Кондратов пикап выкатился из-за поворота один, без бортовой, без вагончика на прицепе и без тех, кто вчера держал ленту, и по одному этому уже читалось, чем кончился обещанный утренний разговор с начальством.

Заранее встал Захар в воротах так, чтобы створка была у него за плечом, а Васька, ничего не спрашивая, отошел к поленнице и там и остался.

Стояли мы молча, и от конюшни тянуло теплым навозом и сеном, а на верхней ступени крыльца, привалившись к косяку, ждала Аглая с домовой книгой под фартуком и держала ее так, будто на нее сейчас кинутся.

Наконец Кондрат вылез, хлопнул дверцей и пошел к нам, разворачивая на ходу смятый лист.

— Не ко мне претензии, Сажин, — выговорил он, не глядя ни на кого из нас. — Промысловое управление отписало. Читай сам, если грамотный.

— А ты словами скажи, — не взял бумагу старик.

— Словами будет короче. Колышек тот, вбитый, повесили на меня, и премию с бригады сняли за март, а полосу велено размечать заново. — Лист он все-таки сунул Захару в руки, и тот принял, держа на отлете, как чужое. — Работы отложены. Вагончик стоит где стоял, я его не потащу и обратно не сдам. Через три дня выйдем и начнем с реки.

— С реки, — повторил Захар, будто примеряя это к берегу, который знал получше него.

— С реки, Сажин. И людей приведу больше, чтобы закрыть разметку разом, а не топтаться тут с вами до распутицы.

Косо посмотрел Захар на лист, потом на меня, и я успел мотнуть головой раньше, чем он открыл рот.

Про ленту вдоль сада, про склеп и про то, что у него под ногами тянется холодная жила, Кондрат не сказал ни слова, и я слушал это молчание внимательнее, чем все остальное, потому что вчера он о полосе говорил охотно и много.

— Три дня, — повторил Кондрат, будто пробуя срок на прочность. — Ты, парень, не радуйся. Оно не отменилось, оно только отодвинулось, и в следующий раз приедет не бригада, а бумага посерьезнее.

Пикап развернулся у самой канавы, вильнул задом и потащился вниз, а я стоял и смотрел ему вслед, пока Захар не тронул меня за рукав. Ровно на мой день ложился срок Кондрата, край в край, и всю дорогу до остановки я это совпадение мерил, шагая по колее и прикидывая, сколько в него помещается.

Рейсовый шел через Домодедово, дребезжа на стыках, и в салоне пахло соляркой и апельсинами. Ярополк молчал с той самой ночи и молчал сейчас, и я поймал себя на том, что уже привык разговаривать с этой тишиной, как с человеком, просто отвернувшимся к стене.

Считал я всю дорогу и считал одно и то же, поворачивая с разных сторон. Пошлина брала сто двадцать тысяч наличными и брала их до закрытия квартала, а из всего, что я заработаю, половину снимал Сивый, и значит, начислить мне должны были вдвое больше, чем нужно. Аванс гильдия платила четвертью цены наряда, и отсюда выходило простое и наглое: годился только наряд не дешевле