Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Следом вышел Лапоть, застегиваясь на ходу.

— Спиридон, — представился он, подавая руку. — Ты не слушай их. Сбор у ворот промысла, с рассветом, автобус ходит один. Живу на Дербеневской, дом с аркой, спросишь Лаптя — покажут. Если не приду к сроку, ты за мной зайди, а не думай на меня плохого.

— Почему вас в пару не берут?

— Дык вот не берут, — он посмотрел мимо меня, на решетку окна. — Я по гребню хожу тихо и в воду не лезу. У меня Настасья и девка малая, девке весной в школу, обувку надо. Ты приходи, парень. Я до свету на ногах.

За стойкой у входа я заполнил анкету связки, вписал в графу жительства Стужино и отнес лист в окошко, а после достал телефон и, стоя у двери, отправил переводом в Стужино половину того, что у меня было, на овес, керосин и ветеринара для конюшни, что все эти годы держал чужой человек. Приложение подумало и подтвердило перевод, и счет, сходившийся впритык, поехал вниз собственной моей рукой, и теперь даже полная сдача в срок не закрывала пошлину до конца.

Дверь я толкнул плечом.

— Ярослав Дмитриевич, — проговорил Крыж от окошка, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Я передам, где вы теперь ночуете.

Створка туго закрылась за моей спиной.

Я стоял на мокром крыльце, а внутри меня всё наконец щёлкнуло и сошлось. Анкету связки я заполнял у него на глазах, и Стужино вписал своей рукой.

Мне не просто так всучили дальний край и напарника, с которым никто в конторе не хотел стоять рядом. Меня убирали с земли. Завтра до рассвета я спущусь туда, откуда безродные без ступени не выходят, а к старикам, оставшимся в усадьбе, приедут те, кому Крыж сейчас диктует мой адрес.

Капкан захлопнулся. И чтобы мне было куда возвращаться, придется выжить там, где меня только что похоронили при всех.

Глава 8. Первый глоток

Автобус до промысла ходил один, и шел он так, будто водитель всю дорогу решал, стоило ли ехать, а у просека решил, что дальше не поедет, и высадил нас с мешками картошки в темноту. До ворот я добрался пешком, по грязи, за ночь схваченной коркой, и ломалась она под подошвами с тем же звуком, с каким ломался по весне лед на бочке. Считать я кончил еще вчера, на крыльце конторы, и с тех пор ничего не поправилось: даже полная сдача в срок оставляла меня без пятнадцати тысяч, а половина всего, что подниму, была Сивого по уговору. Да и что там было пересчитывать в темноте, если счет этот я знал наизусть и от пересчета он мягче не делался? Пахло талой землей и соляркой, а где-то за забором ровно молотил дизель.

Ворота у казенного промысла были самые обыкновенные — шлагбаум, будка, лампа под козырьком и мокрый флаг гильдии, и никакой тебе морозовской охраны, а один учетчик в ватнике поверх кителя. Да и чего тут стеречь, если весь фарт лежит далеко за гребнем?

— Чернышев и Лапоть, связка вторая? — прочел он с листа, поводив пальцем по строке. — Гуров Аким, учетчик, я тут и за бумагу, и за фонарь. Бирки на связку, вернете обе, потеряете — вычту, а время входа ставлю по своим. Выходить велено до темна, и не мной велено. Не выйдете — я обязан звонить в управление, а звонить я не люблю.

— Да выйдем мы, Аким Тимофеич, куда денемся?

Спиридон стоял тут давно, судя по тому, как притопывал, и был он в брезенте поверх телогрейки, со скребком за голенищем и термосом под мышкой.

— Аким Тимофеич, ты нам второй фонарь дай, — начал он, не здороваясь, будто разговор шел с вечера. — Ну что ты казенным добром давишься?

— По наряду один.

— По наряду один, а ход там коленчатый, и я тебя, дорогой, потом сам искать пойду, и найду не тебя, а расписку твою…

Гуров подышал в кулак, посмотрел на мою перебинтованную ладонь, на телогрейку не по росту, и выдал второй фонарь, записав его в графу и повернув журнал под подпись.

— Ты мне другое скажи, — Спиридон постучал ногтем по листу. — Сысоев эти строки вчера при нас вписал от руки, поверх печатного: связка, дескать, новая. И дальний край нам вышел, и сутки долой, и все с его слова да его же рукой. У тебя в журнале так же стоит?

— Слово в слово, по его руке и переписывал, — Гуров отвернулся к печке и стал греть о нее ладони. — Только участок правят бумагой из управления, и бумага идет через меня первой, а нынче рука есть, а бумаги нет, и жду я ее с вечера… Ну да мне за нее и не платят, а вам-то чего рассиживаться на моем крыльце?

— С премии проставишься.

— С премии я проставлюсь так, что ты после и не подпишешься. Ярославу Дмитричу тоже выпишем, он у нас с образованием… Пропьем с получки, а Настасье скажем, что на инструмент, — она ведь поверит, как думаешь?

Холодный фонарь он сунул мне в руки, хлопнул по спине, и мы пошли.

За нашей спиной у шлагбаума стояла еще одна связка, Наума Скворца, и Скворец с напарником читали доску, а после говорили с учетчиком негромко и недолго, и ни слова до меня не долетело. Видно было только, как Скворец разворачивал лист, тыкал в него пальцем и мотал головой в сторону гребня, а Гуров разводил руками. Потом Скворец сплюнул, свернул лист вчетверо и пошел к остановке, и напарник за ним, и автобус взял обоих и ушел уже пустой в город.

— Чего это они разворачиваются?

— А вон того, — Спиридон кивнул на гребень, черный на светлеющем небе. — Им, видать, ту же строку выправили, что и нам, а Скворец мужик старый, ему по дальнему краю ползать неохота, пенсия на носу. Ты на него не гляди. Нам ведь оттуда и со стен снять можно, а со стен в сдачу не пишут, понимаешь?

Понимал я лучше, чем он думал, потому что за тем и шел: заявленное с верхней жилы, а сверх того — сколько унесут руки, и сдать через Сивого, и тогда пятнадцать тысяч, может, наберутся. Проба, вскрытая мной вчера при конторе, лежала на языке памятью, как лежит вкус железа после разбитой губы: нижний слой пустой, вода стоячая, и участок держится верхом. Оттого правленая строка меня