Блистательные - Стивен Бакстер

Хама чувствовал себя отверженным, почти завидовал этому представителю сложного человечества. Каково это — быть связанным с другим человеком такими крепкими узами — на всю жизнь?

Рет отошел от сестры и осмотрел Сарфи. Без предупреждения он ударил сжатым кулаком в живот девушки. Он оставил за собой след из разорванных пикселей, похожий на мясистую комету. Сарфи с криком согнулась пополам. Внезапная жестокость потрясла Хаму.

Рет рассмеялся. — Виртуальная? Я и не подозревал, что ты такая сентиментальная, Джимо.

Джимо шагнула вперед, шевеля губами. — Но я помню твою жестокость.

Теперь Рет повернулся к Хаме. — А это тот, кого прислала новая хунта детей Земли.

Хама съежился перед высокомерием и властностью Рета. У того был экзотический акцент, возможно, античный; в этом человеке чувствовался какой-то след истории. Хама старался, чтобы его голос звучал ровно. — У меня здесь особое задание, сэр…

Рет фыркнул. — Моя работа, проект длиной в столетия, затрагивает суть самой реальности. Это достижение, которого вы не понимаете. Если бы у вас была хоть капля чуткости, вы бы ушли прямо сейчас. Точно так же, если бы у вас и ваших друзей-однодневок было хоть какое-то истинное представление о долге, вы бы оставили свои жалкие попытки управлять и предоставили это нам.

Номи прорычала: — Ты думаешь, мы избавились от кваксов только для того, чтобы отдать свои жизни таким, как ты?

Рет впился в нее взглядом. — И вы действительно можете верить, что мы бы организовали вывод кваксов с большим количеством смертей и разрушений, чем причинили вы?

Хама выпрямился. — Я здесь не для того, чтобы обсуждать с вами гипотезы, Рет Кана. Мы прагматичны. Если ваша работа в интересах человечества…

Рет громко рассмеялся; Хама заметил, что его зубы стали бесцветными, зеленоватыми. — Ради сохранения вида. — Он расхаживал по гулкой пещере, принимая позы. — Джимо, я дарю тебе будущее. Если этот молодой человек добьется своего, наука станет не более чем оружием!.. А если я откажусь сотрудничать с его прагматизмом?

Номи мягко сказала: — Те, кто последует за нами, будут намного жестче. Поверь мне, ясофт.

Джимо слушала с каменным лицом. — Они не шутят, Рет.

— Завтра, — сказал Рет Хаме. — Через двенадцать часов. Я продемонстрирую свою работу, свои результаты. Но я не буду оправдывать это перед такими, как вы; делайте из этого что хотите. — И он скрылся в тени, за пределами прерывистого света висящих в воздухе ламп-шаров.

Номи тихо сказала Хаме: — Рет — человек, который слишком долго жил в одиночестве.

— Мы справимся с ним, — сказал Хама с большей уверенностью, чем чувствовал на самом деле.

— Возможно. Но почему он один? Хама, мы знаем, что до окончания оккупации в это поселение прилетала по меньшей мере дюжина фараонов и, вероятно, еще больше во время коллапса. Где они?

Хама нахмурился. — Выясни.

Номи быстро кивнула. Маслянистое море подступило еще ближе. Пляж превратился в узкую полоску, зажатую между лесом и морем.

Каллисто прошла далеко вдоль берега. Ничего не изменилось, все тот же густой лес и маслянистое море. Кое-где море уже затопило пляж, вторгаясь в лес, и ей приходилось продираться сквозь заросли, чтобы продвинуться дальше. Повсюду она натыкалась на переплетение корней и наросты, похожие на виноградную лозу. Там, где поднимающаяся жидкость коснулась земли, трава, лианы и деревья осыпались и погибли, оставив после себя голую, разбросанную пыль.

Пляж изгибался сам по себе.

Итак, она была на острове. По крайней мере, это стало понятно. В конце концов, она предположила, что темное море поднимется так высоко, что накроет все вокруг. И они все умрут.

Ночи не было. Когда она уставала, то отдыхала на пляже, закрыв глаза.

Здесь не было времени — не в том смысле, который она, казалось, помнила, на каком-то глубинном уровне своей души: ни дней, ни ночей, ни перемен. Был только пляж, лес, черное маслянистое море, подступавшее все ближе, и все это под серо-белым небом без теней.

Она заглянула внутрь себя, в поисках себя самой. Она нашла только фрагменты воспоминаний: ледяной спутник, черное небо — лицо, возможно, девичье, нежное, встревоженное, но лицо распалось на кусочки света. Ей не нравилось думать об этом лице. Это заставляло ее чувствовать себя одинокой. Виновной.

Она спросила Асгард о времени.

Асгард, рассеянно грызя горсть щепоток коры, небрежно провела пальцем по пыли реальности, от зернышка к зернышку. — Вот так, — сказала она. — Время идет. От одного мгновения к другому.

Потому что, видишь ли, мы выше времени.

— Не понимаю.

— Конечно, нет. Горстка пылинок — это фрагмент истории. Травинка — это повествование. Там, где трава сплетается с лианами и деревьями, эта история становится глубже. А если я съем травинку, то впитаю ее крошечную историю, и она станет моей. Так сказал фараон. И я не знаю, кто ему рассказал. Понимаешь?

— Нет, — откровенно призналась Каллисто.

Асгард просто смотрела на нее, безразлично, презрительно.

Со стороны океана донесся тонкий вскрик. Каллисто, прикрыв глаза рукой, посмотрела в ту сторону.

Это был новорожденный, которого случайно выбросило в воздух, точно так же, как и Каллисто. Но этот новорожденный упал не в сравнительно безопасную пыль, а прямо в море. Она — или он — вызвала едва заметную рябь на спокойной черной поверхности. Каллисто увидела, как рука на мгновение приподнялась над вялым мениском, плоть уже рассасывалась, белые кости скручивались. А потом все исчезло, новорожденный потерялся.

Каллисто почувствовала глубокий ужас. Это могло бы случиться с ней.

Теперь, когда она смотрела вдоль берега, то видела темные массы — холмики плоти, жуткие скрюченные пальцы — фрагменты внезапно умерших, выброшенные волной на этот пустынный пляж. Она поняла, что такое уже случалось раньше. Снова и снова.

Она сказала: — Мы не можем здесь оставаться.

— Да, — неохотно согласилась Асгард. — Да, не можем. Хама с Ретом и Джимо отправились на металлической платформе