Фантастика 2026-106 - Игорь Евгеньевич Кулаков

— Откуда знаешь, Андрей? — тихо спросила Анна. Она была бледна, но держалась стойко.

— Тот мужик рассказал, пока был в сознании. В Нижнем Тагиле люди мрут сотнями. В бараках скученность, грязь, вши. Еды нет — Демидов ведь экономит на работягах. Голод и холод — лучшие друзья тифа.

— И они побегут… — прошептал Степан, ужаснувшись догадке.

— Уже бегут. Слух прошел, что у Воронова сытно, тепло и работу дают. Они будут идти сюда толпами. Больные, здоровые, инфицированные. Они несут заразу на себе. В своих тряпках, в волосах. Вши.

Я обвел всех тяжелым взглядом.

— Вши — это переносчики. Главный враг сейчас не микроб, а вошь. Если хоть одна зараженная гнида попадет в наши бараки — мы трупы.

— Что делать будем? — спросил Архип. — Ворота на засов и пулеметом встречать?

— Нельзя, — покачал я головой. — Если мы начнем стрелять в беженцев — нас проклянут. И свои же рабочие взбунтуются. У многих там родня.

— Тогда что? Впускать?

— Нет. Мы создадим фильтр. Жесткий, жестокий, но спасительный. Там, где тракт подходит к границе наших владений, в пяти верстах от нашего лагеря, мы поставим кордон. «Мертвая линия». Построим временные бараки, землянки, навесы. Всех, кто идет со стороны Тагила — тормозим там.

— А дальше?

— А дальше — баня. Адская баня. Одежду — в прожарку. Людей — стричь налысо, всех, баб, мужиков, детей. Мыть щелоком, дегтярным мылом. Выдавать чистое. Старое либо сжигать, либо вываривать в кипятке три часа.

— Андрей Петрович, — подал голос химик Яков. — Прожарка… Температура нужна высокая. Яйца вшей живучие.

— Будет тебе температура, — буркнул Архип. — Сделаем жаровни.

— Изоляция на двадцать один день, — продолжил я. — Кто заболел — в отдельный лазарет. Кто чист — через три недели в рабочий карантин. Только так.

— Людей надо, — сказал Игнат. — Охрану на кордон. Санитаров. Кто пойдет в чумной барак добровольно?

В комнате повисла тишина. Все понимали: идти туда — значит играть в рулетку со смертью.

— Я пойду, — сказал я. — Я врач. Я знаю, как защититься.

— И я, — неожиданно твердо сказала Анна.

— Нет! — рявкнул я. — Ты останешься здесь.

— Я пойду, Андрей, — перебила она ледяным тоном. — Ты не сможешь быть везде. Тебе руководить нужно, а не горшки выносить. А я… я женщина. Я смогу успокоить баб, которых будут стричь налысо. Они тебя с твоими солдафонами на вилы поднимут от страха, а меня послушают. А ты научишь меня как защититься от заразы.

Я смотрел на неё и понимал: не переспорю. В этой хрупкой дворянке стержень был титановый.

— Хорошо. Но без костюма защиты к больным не подходить. Яков, ты с нами? Нам нужны дезинфицирующие растворы. Хлорка, карболка, всё что сможешь синтезировать или добыть.

— Почту за честь, — кивнул студент.

— Степан, срочно письмо в город своим людям пусть хлорку скупают.

— Сделаю, Андрей Петрович.

Следующие три дня превратились в ад.

Поток беженцев хлынул внезапно, как прорыв плотины. Видимо, на заводах Демидова стало совсем невыносимо. Люди шли пешком, ехали на санях, ползли. Это была армия теней — изможденные, грязные, обмороженные. От толпы, скопившейся у нашего кордона, за версту несло тяжелым запахом немытого тела, гниющих ран и безысходности.

Мы развернули лагерь прямо в лесу. Архип пригнал плотников, и они за сутки сколотили длинные дощатые сараи, законопатив щели мхом. Буржуйки, сделанные из старых труб, раскалялись докрасна, но тепла все равно не хватало.

Я стоял у шлагбаума и смотрел на эту людскую массу. Десятки, сотни… Мужики с угрюмыми лицами, бабы с воющими на морозе детьми.

— Назад! — орали казаки Савельева, выставив пики. — Не подходить! Зараза!

— Пустите! Хлеба! — неслось в ответ. — Воронов добрый! Он спасет!

Они давили. Задние напирали на передних. Кто-то падал в снег и уже не вставал.

Я взобрался на телегу, служившую трибуной. На мне был костюм из плотной парусины, пропитанный смесью воска, дегтя и льняного масла, лицо закрывала маска, пропитанная уксусом и камфорой.

— Слушать всем! — мой голос, усиленный рупором, перекрыл гул толпы. — Я — Воронов! Я дам вам хлеб! Я дам вам тепло!

Толпа затихла, качнулась вперед.

— Но! — я поднял руку. — Вы принесли с собой смерть. Тиф. Вши едят вас заживо. Я не пущу смерть в мой дом!

Ропот пробежал по рядам.

— Кто хочет выжить — будет слушаться! — продолжил я жестко. — Мы построили бани. Вы будете заходить группами. Стричься наголо — обязательно! Одежду — в котел! Мы дадим новую, чистую. Кто спрячет тряпку — выгоню на мороз!

— Не дамся стричься! — заголосила какая-то баба в толпе. — Срам-то какой! Косу девичью!

— Срам — это в гробу лежать с косой, полной гнид! — рявкнул я. — Или стрижка и жизнь, или идите обратно к Демидову подыхать! Выбирайте!

Жестоко? Да. Но это сработало. Страх смерти пересилил стыд.

Конвейер заработал.

Это было страшное зрелище. В одной палатке сидели «парикмахеры» — дюжие мужики с ножницами для стрижки овец в точно таких же костюмах как и был я. Пол был устлан ковром из волос — русых, черных, седых, детских кудряшек. Волосы тут же сгребали и сжигали в костре. Запах паленого волоса смешивался с запахом карболки и дегтя.

Голые, дрожащие люди бежали по снегу в баню. Там их мыли жесткими мочалками с зеленым мылом, не жалея кожи. Анна, тоже в защитном балахоне, распоряжалась в женской половине. Я видел, как она утешает плачущих, как сама берет ножницы, когда у «цирюльников» дрожат руки.

Одежду мы варили в огромных чанах. Вода в них становилась черной и жирной. Вши всплывали пеной. То, что нельзя было спасти — полугнилые тулупы, тряпье — кидали в огонь.

Степан подвозил из лагеря тюки сукна, валенки, лапти. Мы одевали эту армию оборванцев в одинаковые робы, сшитые на скорую руку портными в лагере.

Но самое страшное было сортировать людей.

Я стоял на выходе из бани, как Анубис на суде мертвых.

— Чистый. В карантинный барак А.

— Температура. Сыпь. В лазарет.

Лазарет наполнялся быстро. Тиф косил людей без разбора. Лекарств у меня не было — только уход, покой, обильное питье, да хинин, который чудом добыл Степан, но от тифа он помогал