Воины Пустошей Хаоса - Клинт Ли Вернер

Гротескный вождь переместил свою огромную массу, и дряблые руки сомкнулись вокруг странного оружия, свисающего с подлокотника трона. Это были отрезки металлического стержня, соединенные ржавыми звеньями цепи. Каждый из семи прутьев был изъеден коррозией, осквернен разложением и влажно блестел от какого-то внутреннего тления.

— Это мой Цеп Семидесяти Язв, — произнес Бледа, похотливо поглаживая оружие. — Ни один человек еще не устоял против него. Я снова спрашиваю: кто ты и откуда пришел? Неужели вааны осмелились на такую глупость? Или сулы? Уж не цаваги ли сошли с ума? Какое племя толкнуло тебя на это безумие, ибо я хочу помянуть их в своих молитвах Могучему Нейглену!

Чужак в маске-черепе покачал головой, глядя на расплывающуюся тушу Бледы.

— Стальной дождь падет, чтобы очистить скверну кровью и ужасом, — проскрежетал его голос, и меч выскользнул из ножен.

На мгновение страх вспыхнул в злобных глазах Бледы, когда он услышал потусторонний голос незнакомца и вжался в трон, увидев, как воин шагнул вперед. По маслянистой коже рук прошла рябь, когда Бледа в тревоге обнял ладонями свое горло. Он почувствовал под пальцами оспины-руны Нейглена. Прикосновение к своему недугу успокоило его. Разве он не был избранником бога? Разве сила Нейглена не струилась в нем?

Смех Бледы заклокотал в глубине его искаженного тела — Тогда умри безымянным, дурак, — прокаркал кан.

Словно морской слон, барахтающийся на берегу, он всколыхнулся с трона и вразвалку спустился по семи ступеням, ведущим с паланкина. Земля, казалось, содрогнулась под ним, когда ноги погрузились в песок. Рабы Бледы оставили тяжелый паланкин и образовали прокаженное кольцо вокруг своего вождя.

— Ты говоришь о дожде, крови и ужасе? Ты носишь руну-череп Кхорна? Глупец! Это пустыня, где не было дождя со времен Тейогтея! Кровь и ужас? Здесь они исходят лишь от одного человека — Бледы из вех-кунгов! Это священная земля Нейглена, где Кровавый Бог не имеет доли!

Голос Бледы хрипел от ярости, когда он выплевывал слова на песок. Он закрутил священным цепом в воздухе, и ветер, поднятый стальными стержнями, зажужжал, как рой мух.

— Я — Сосуд Божественного Разложения, — прохрипел кан. — Узри мощь бога-падальщика!

Взмахнув рукой, кан шлепнул ладонью по одному из прокаженных рабов. Человек мгновенно рухнул на землю со стоном и задергался. Кожа сползла с его костей, а плоть потемнела. Огромный рог из искривленной кости вырвался у раба из центра лба, глаза соскользнули по вискам и слились в один отвратительный шар на макушке. Пальцы удлинились, превратившись в когти, а распухшие гнилые органы вывалились сквозь кожу. Из раззявленной пасти выступили огромные клыки. Похожий на меч нарост выползал из бока раба, пока наконец не отломился от тела под собственным весом.

Раб со стоном поднялся, его вырвало, когда он наклонился, чтобы поднять клинок, который вырос из его тела. Когда он снова встал, когти были плотно сжаты на рукояти костяного изъеденного меча, с лезвия которого осыпалась короста.

Бледа рассмеялся, глядя, как его раба поглощает божественная гниль Нейглена, как смертную плоть пожирает демоническая сущность, которой его заразил кан. Чумной носильщик снова застонал, а затем заковылял к дерзкому чужаку. Новый взрыв влажного смеха Бледы, шлепок по следующему рабу.

Хутга сидел в тишине своей юрты, глядя на древнее оружие, лежащее у него на коленях. Цзи передавался среди каганов цавагов на протяжении веков. Это был знак их власти, свидетельство их способности править цавагами. Он чувствовал тяжесть прожитых лет, проводя пальцами по лезвию, подобному молодой луне, и рукояти слоновой кости. Он почти слышал эхо голосов своих отцов и их отцов, возвращаясь к истокам своего народа. Могучее оружие было частью кагана, более важной, чем его собственная кожа, более важной, чем его собственная кровь.

Вождь вздохнул, когда эта мысль пришла ему в голову и пронзила сомнением и разочарованием. Он был жесток к своему сыну, делая все возможное, чтобы тот стал сильным и гордым, истинным воином гонгов, человеком, достойным править, когда наконец истечет время Хутги. Но как бы жесток он ни был с Дорго, как бы ни испытывал пределы мальчика, Хутга всегда чувствовал, что его народ нуждается в большем.

Он подумал, что, может быть, он слишком сильно давил Дорго, возлагал на него неоправданные надежды. Он был так суров к мальчику, потому что беспокоился о его будущем, о его способности возглавить племя или потому что боялся, что любовь к сыну смягчит его суждения и поставит на трон цавагов человека, неспособного править? Испытывал ли он Тогмола и других, не принадлежащих к eго крови, хотя бы наполовину так сурово?

Хутга покачал головой. Теперь это уже не имело значения. Своей трусостью и ложью Дорго доказал, что он не достоин. Если бы он пал в битве с Локом, отец оплакал бы его. Но его позорное возвращение и низкая ложь из его уст, словно от какого-нибудь бесчестного хунга, это был больше, чем Хутга мог вынести.

Когда Уладжан и его разведчики вернутся с правдой, будет кончено. Дорго отрежут язык за то, что он посмел солгать, мальчик будет изгнан из племени. Каган не питал иллюзий относительно того, что означает изгнание: медленная одинокая смерть в диких землях, если Дорго не станет жертвой какого-нибудь из соседних племен. Какая из этих смертей была хуже — спорный вопрос.

И все же трусость и ложь мальчика не заслуживали лучшей участи, несмотря на то что он был сыном кагана.

Но что, если он сказал правду? Что, если он видел, как некий чужак из-за пределов владений убил Лока?

Хутга пристально смотрел на клинок своего цзи, глядя сквозь острый край в туманные дни легенд, когда меч был выкован Тейогтеем. Никто из других вождей не смог бы убить Лока.

Во владениях царило равновесие, какая-то капризная сила не позволяла племенам уничтожать друг друга. Каждый из восьми вождей был сам по себе могущественным воином, но ни один не был сильнее другого, и никто не мог одолеть любого из соперников. Их сильные и слабые стороны находились в строгом равновесии, баланс сил был слишком отточен, чтобы один военачальник мог посягнуть на другого.

Однако Дорго сказал, что убийца Лока не был другим вождем. Это заставило Хутгу задуматься. Никогда за всю историю этой земли чужак не мог сравниться с вождем.

Древние саги упоминали лишь одно существо, способное на такое. Задумавшись об этой возможности, Хутга почувствовал, как холод сильнее сковал его тело.

Полог