Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Я стянул перчатки и бросил их в лоток. Пальцы у меня были белыми от часов в перчатках, с глубокими складками на подушечках, и мелкая дрожь, та самая, убранная Никиной Искрой, вернулась.

— Ника, — сказал я. — Переведи вентилятор в режим поддержки. Норадреналин снижай медленно, по пять микрограммов в час. Если давление будет держаться выше восьмидесяти систолического без вазопрессора, убирай его совсем. Рану я закрою сам.

Ника кивнула и повернулась к аппарату ИВЛ, переключая режимы. Я взял иглодержатель, нить и начал ушивать твёрдую мозговую оболочку, стежок за стежком, и движения были медленнее, чем в начале операции, точность упала, но оболочка легла ровно.

Я уложил костный лоскут на место и зафиксировал его титановыми пластинками из укладки. Мышцы ушил послойно. Кожу стянул узловыми швами. Под апоневроз завёл тонкий силиконовый дренаж.

Повязку наложила Ника. Она обернула голову Анны стерильным бинтом, закрепила пластырем.

Я выпрямился и отступил от стола.

Спина разогнулась с трудом, позвонки хрустнули в поясничном отделе, и от этого хруста по ногам прошла волна тупой ломящей боли. Я простоял над столом четыре часа, согнувшись под микроскопом, тело напомнило об этом разом, всеми мышцами, от затылка до стоп. Халат на спине был мокрым, и прохладный воздух бокса забрался под ткань.

Радулов стоял у стены. Он не двигался с того места, где стоял последний час, после того как я забрал у него крючки и отпустил от стола. Лицо, освещённое зеленоватым светом мониторов, было лицом человека с рухнувшим фундаментом.

Он смотрел на экран кардиомонитора, на ровные пики кривой, на цифры давления, ползущие вверх, и на жёлтый индикатор аппарата ИВЛ, мигавший с каждой попыткой Анны вдохнуть самостоятельно.

— Ты растворил его, — произнёс он. Голос был глухим. — Химией. Ты взял и растворил его, как накипь.

Я повернулся к нему. Усталость навалилась вся разом, в висках стучала пульсирующая боль, но я держал взгляд на его лице и не отводил.

— Десять лет ты выкачивал Искру из людей и духов и вливал её в свою жену, — сказал я, и голос мой звучал ровно, потому что злость перегорела где-то на третьем часу операции и оставила после себя сухой и холодный осадок. — Десять лет ты кормил кристалл, убивавший её. Искра уплотняла его, наращивала кристаллическую решётку, и с каждой порцией он рос и давил сильнее. Ты сам ускорял её смерть и думал, что спасаешь.

Радулов побелел. Я видел, как отхлынула кровь от его скул, и по тому, как дернулся кадык, понял, что до него дошло. Десять лет. Сеть по выкачиванию Искры, сожжёные души, высосанные досуха духи, мёртвый город за стенами этого бункера, тысячи людей, бродящих по улицам Эфеса пустыми оболочками, и всё это ради лечения, от которого пациентке становилось хуже с каждой процедурой.

— А вылечила её земная химия, — продолжил я. — Хелатирующий агент, связывающий ионы кальция. Копеечное лекарство из любой аптеки. И скальпель.

Радулов открыл рот и закрыл. Он хотел что-то сказать и не мог, и я видел, как по его лицу проходят судороги мышц, не складывающиеся ни в одно выражение, потому что для того, что он сейчас чувствовал, выражения не существовало.

— И твоя точная рука, — вдруг решился сказать он.

— Она будет жить, — сказал я. — Ствол мозга восстанавливается. Дыхательный центр заработал, сосудодвигательный тоже. Через сутки мы снимем её с аппарата. Через неделю она начнёт приходить в сознание, если деструкция коры не зашла слишком далеко. Я не могу этого гарантировать, потому что десять лет компрессии ствола оставляют следы. Но шанс есть, и он настоящий.

Я сделал шаг к нему. Между нами осталось меньше метра, и я смотрел в глаза, одинаковые с моими, светло-серые, с тем же разрезом, с той же манерой смотреть в упор.

— Я свою часть сделал, — сказал я. — Теперь твоя очередь. Отключай установку. Сейчас же. Каждый час, пока она работает, у людей в Эфесе гибнут нейроны, и через неделю процесс станет необратимым. Ты хотел лекаря, ты его получил. Теперь выполняй условие.

Радулов молчал. Он смотрел на меня, и в глазах его стояло что-то, чему я не мог подобрать названия, тяжёлая мешанина из ненависти к себе и вынужденного уважения к сыну, сломавшему его конструкцию.

За его спиной, на экране монитора, сердце Анны билось ровно. Семьдесят шесть ударов в минуту. Давление, девяносто два на шестьдесят. Индикатор самостоятельного дыхания мигал и мигал, мерно, живой.

Радулов выдохнул. Медленно, всей грудью, и с этим выдохом из него вышло то, что я принял за растерянность. Плечи расправились, спина выпрямилась, и лицо, секунду назад раздавленное пониманием собственной ошибки, затвердело, стянулось обратно в ту самую маску холодного расчёта, с какой он наводил на Нику ствол. Губы его раздвинулись, и он захлопал. Медленно, тяжёлыми ладонями, три раза, и каждый хлопок отозвался в бетонных стенах бокса гулким шлепком.

— Браво, — произнёс он. — Ты действительно гений, Илья. Руки хирурга, голова диагноста и нервы мертвеца. Я тебя недооценивал. Больше не буду.

Он опустил руки и посмотрел на меня. Глаза его были сухими и спокойными.

— Установку я не отключу, — сказал он. — И ты это понимаешь. Мне нужна Искра для Анны ещё как минимум недели две, пока ствол не восстановится до уровня, при котором можно отключить стазис-кокон. Без Искры кокон рухнет, а без кокона откажут почки, и через трое суток она умрёт от уремии. Химия твоя убрала кристалл. Красиво. Но химия не заменит Искру, а Искра идёт из города.

Он говорил ровно, без надрыва.

— Канцелярия подождёт, — продолжил он. — Люди Серебряного наверху, за решёткой. Они никуда не денутся. А ты, Илья, будешь лечить мою жену до полного выздоровления. Здесь, в этом боксе. Ты и твоя Ника.

Его правая рука скользнула под полу пиджака и вернулась с пистолетом. Тем самым, тяжёлым, армейским, с воронёным стволом, и в тусклом свете бокса вороньё покрытие блеснуло маслянисто. Ствол развернулся в сторону Ники.

Ника стояла у аппарата ИВЛ, ее левая рука лежала на панели управления вентилятором. Она увидела пистолет, и пальцы на панели замерли, но лицо осталось неподвижным. Она уже видела этот ствол, и второй раз он подействовал слабее.

— Вы оба пройдёте в соседнее помещение, — сказал Радулов, и голос его стал деловым. — Там есть кровати, вода и еда.