Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Потерпи, — сказал Карол с удовлетворенной улыбкой, разворачиваясь для следующей атаки. — Скоро все закончится. Ты храбро сражался, Псковский. Достойно. Но этого мало!

Я попытался контратаковать, нанес серию быстрых ударов, вложив в них остатки сил. Но Карол отбивал их небрежно, словно играя с ребенком. Затем ответил своей серией — сделал три выпада, таких быстрых, что я едва разглядел движение его меча. Один я отбил, второй прошел мимо, а третий попал мне в грудь.

— Прощай, Псковский, — сказал Карол с деланным сожалением, занося меч для последнего смертельного удара. — Свидимся в чертогах Единого! Уже скоро!

Кудский атаковал Снятинского, нарушив все правила честного поединка, о котором мы договорились. Он материализовался позади него словно призрак и вонзил меч в спину, точно между лопаток. Клинок пронзил тело Карола насквозь и вышел из груди окровавленным острием, обрызгав меня горячей кровью.

Карол застыл, его глаза расширились от абсолютного шока и непонимания происходящего. Меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим лязгом упал на каменный пол. Он попытался обернуться, но сил у парня уже не осталось.

Я собрал последние крохи сил и, превозмогая боль, вонзил меч в грудь Карола. Снятинский выдохнул с влажным булькающим хрипом, попытался вдохнуть, но вместо воздуха легкие заполнила кровь. Он рухнул на пол спиной назад, а я — на него, держась за рукоять своего меча. Тело Карола дернулось в последней предсмертной судороге, а затем обмякло.

— Эх, снова без руны остался, — воскликнул Кудский, с сожалением глядя на свое запястье. — Невезучий я…

Меня накрыла боль — всепоглощающая, заполняющая каждую клетку тела. Я закричал, не в силах сдержаться, и перекатился с трупа Снятинского на пол. Боль пронизывала каждую клетку тела, каждый нерв, каждую мышцу. Казалось, меня разрывают на части изнутри, и заживо перемалывают мясорубке. Я кричал, не в силах сдержаться и корчился, царапая камни ногтями.

Постепенно невыносимая боль трансформировалась в жжение, раздражающий зуд, пробегающий волнами по коже, затем в тепло, разливающееся по венам, и, наконец, в волну неожиданного, ни с чем не сравнимого наслаждения, граничащего с экстазом.

Мое тело окутало сияние, яркое, почти ослепительное. По коже заструились золотые линии и узоры, пульсирующие, словно живые. Они переплетались, образуя подобие рун, которые мерцали в такт с моим сердцебиением. Разорванные мышцы и сухожилия срастались, а раны затягивались, оставляя на коже лишь тонкие розовые шрамы, которые через мгновение бледнели и исчезали, будто их никогда не было. А затем по левому запястью от кисти к локтю пробежала волна жидкого огня, обжигающая и одновременно дарующая невероятную силу.

Я получил седьмую руну Гебо — руну партнерства, обмена и равновесия.

— Можешь не благодарить, — усмехнувшись сказал Кудский.

Я оторвал взгляд от собственного запястья и поднял на него. Мой спаситель уже вытащил меч из тела Снятинского и деловито вытирал клинок от крови об одежду убитого.

— Теперь и руки не подашь? — спросил он совершенно серьезно и протянул мне раскрытую ладонь.

Я ухватился за нее и вскочил на ноги.

— Спасибо! — сказал я и крепко обнял Всеслава вместо того, чтобы снести его голову одним ударом за попрание священных традиций предков. — Спасибо, друг!

Глава 5

Безумие жизни

Рассвет был кровавым. Восходящее солнце окрасило небо в багровые и алые тона, будто само небо истекало кровью. Низкие облака, плывущие на горизонте, пылали оранжевым и пурпурным, а между ними пробивались золотые лучи, превращающие утренний туман в светящуюся завесу. Красный рассвет — дурная примета, говорили наши предки — кровь прольется до заката.

Двенадцатая Крепость встретила нас закрытыми наглухо вратами и ярким, пульсирующим сиянием Рунного Купола. Полусфера неонового света мерцала, отбрасывая блики на высокие крепостные стены и башню. Увидев это, я вздохнул с облегчением. Наблюдать картину очередного массового убийства, подобного резне в Восьмой Крепости, мне не хотелось.

Руны на запястье делали свое дело, постепенно, день за днем, превращая меня в равнодушную к чужим смертям машину для убийства. Я чувствовал это изменение — медленное, почти незаметное, но неумолимое. Как яд, который капля за каплей отравляет душу. Эмоции притуплялись, эмпатия выцветала, жалость испарялась. Но я все еще оставался человеком. Пока еще. Глубоко внутри еще теплилась искра человечности, которую руны погасить не смогли.

Убитые кадеты Восьмой Крепости сгорели в погребальном костре день назад, их тела превратились в пепел и дым, развеянный ветром над лесом, но меня до сих пор преследовал тошнотворный горелой плоти. Казалось, что я чувствовал его даже сейчас, стоя перед закрытыми воротами Двенадцатой Крепости.

Ее защитники ждали нас и сдаваться явно не собирались. Купол светился ярко и ровно, что говорило о полном заряде Рунного Камня. Ворота были закрыты и укреплены. На вершине башни мелькали силуэты кадетов — они высматривали наше войско среди деревьев и сдаваться явно не собирались. Впрочем, на такой сценарий я даже не рассчитывал.

План был совершенно иной — посеять сомнения в души защитников. Расколоть их изнутри. Заставить усомниться в своих командирах, в правильности выбранного пути, в необходимости сопротивления Союзу Крепостей. Собственно, посеяны эти семена сомнений были уже давно, еще в момент создания Союза, когда в Крепости Тульского появились переговорщики. Но за последние дни разведчики довершили дело, поведав кадетам Туровского о печальной судьбе Восьмой Крепости, о массовой резне, которую устроили там свои же командиры ради получения рун.

Я, пятеро командиров и мой неизменный телохранитель и соглядатай Кудский стояли в нескольких десятках метров от ворот с белыми флагами в руках. Мы ждали решения командира Крепости. Ждали, когда Илья Туровский выйдет на переговоры — или откажется от них, тем самым подписав себе смертный приговор многим защитникам Крепости.

Княжич Туровский был достаточно умен, чтобы понять простую истину — без вступления в Союз его Крепость была обречена. Рано или поздно мы возьмем ее, силой или хитростью, штурмом или осадой. Вопрос был только во времени и количестве жертв. И по той же самой причине он прекрасно понимал, что ему не выжить в любом случае. Веслава Новгородская никогда не простит ему отказ присоединиться к Союзу добровольно. Илья оказался в западне, из которой не было хорошего выхода. Любой выбор вел к смерти, и он наверняка прекрасно это понимал.

— Думаешь, они выйдут? — негромко спросил Кудский, указав взглядом на закрытые ворота. — Сколько еще мы будем здесь стоять, как идиоты с этими флагами?

— Столько, сколько потребуется, — ответил