Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Грудная клетка не поддалась.

Семён надавил сильнее. Тридцать килограммов веса на выпрямленных руках, грудина под его ладонями была твёрдой. Не упругой, как бывает у живого человека, когда рёбра и хрящи пружинят под компрессиями. Твёрдой. Каменной.

— Семён, — голос Грача прозвучал рядом, и в нём стояло нечто, чего Семён не слышал у Грача за всё время совместной работы. — Семён, стой.

Семён продолжал давить. Мышцы рук горели, он вкладывал в каждое нажатие всё, что было, и грудная клетка не двигалась. Ни на миллиметр.

— Стой! — Грач схватил его за плечо и отдёрнул назад. — Сердце не бьётся, потому что оно превратилось в камень. Он каменеет изнутри. Послушай!

Семён остановился. Тяжело дыша, руки на весу, он замер и услышал. Тишину. Абсолютную тишину в грудной клетке пациента, без шумов, без тонов, без плеска жидкости в перикарде. Тишину камня.

Грач положил ладонь на грудину Аркадия Дмитриевича и надавил. Его пальцы побелели от усилия, грудная клетка ответила глухим, плотным звуком.

— Процесс ускорился, — сказал Грач, и голос его был тихим. — Изотоп запустил защитную реакцию суррогата. Алхимическая программа решила, что тело скомпрометировано, и начала экстренную консервацию. Печень была первой. Теперь сердце. Миокард окаменел, Семён. Компрессии бесполезны. Ты давишь на камень.

Изо рта Аркадия Дмитриевича потекла жидкость. Серебристая, густая, с металлическим блеском, она вытекла из уголка губ и потянулась по щеке к кушетке, оставляя на коже влажную дорожку. Суррогат выходил наружу, вытесняемый из сосудов каменеющими тканями.

Серебряные глаза пациента смотрели в потолок. Они не мигали.

Монитор выл. Ровная линия на экране тянулась слева направо, прямая, без единого всплеска.

Глава 18

Касание полосы я почувствовал ладонью, лежавшей на поручне каталки. Пол грузового отсека просел, по стойке с инфузоматами прошла дрожь, ампулы в держателе звякнули, и семьдесят метров дирижабля над нашими головами заскрипели, принимая на себя собственный вес. В носу взвыли реверсивные винты, корпус качнуло вперёд и отпустило. Сели.

— Давление восемьдесят шесть на пятьдесят четыре, — сказала Ника. За восемь часов полёта мы приучились разговаривать цифрами с монитора. — Сатурация девяносто шесть. Дренаж сухой.

— Принял. Подключай транспортный аппарат, переходим на него по моей команде.

Между нами лежала Анна, интубационная трубка уходила от её губ к контуру ИВЛ ровной дугой, без единого перегиба. Я проверил трубку пальцами по всей длине, в сотый раз за перелёт, рефлекс, который ничего не давал, кроме занятых рук. Грудная клетка поднималась в такт аппарату и поверх механического ритма я ловил её слабые, собственные дыхательные попытки, на пределе чувствительности триггера. Ствол мозга работал. После ишемии он не имел на это никакого права, и всё-таки работал.

Гермоворота грузового отсека поползли в сторону, в щель ударило серое муромское утро, с моросью, которую ветер заносил внутрь и размазывал по лицу. После эгейского зноя этот воздух пился, как вода из родника. Фырк на моём правом плече шумно втянул носом.

— Наконец-то, — объявил он. — Нормальная русская сырость. Ещё бы кешью, и я готов признать, что мы дома.

— Кешью в ординаторской, — сказал я. — Потерпишь.

Аппарель легла на бетон, и я увидел полосу. Тысяча двести метров растрескавшегося покрытия, сквозь швы которого пробивалась трава, ржавый остов топливозаправщика у дальнего ангара, и метрах в сорока от нас, реанимобиль с включёнными маяками.

Синие отблески метались по мокрому бетону. Рядом стояли два чёрных джипа Канцелярии, и возле них уже разворачивались люди Балкова, тактические жилеты, короткие стволы, ленивая на вид манера двигаться, за которой читалась выученная годами хореография периметра.

Кобрук сдержала слово. Минута в минуту.

Ррык спрыгнул с аппарели первым, не дожидаясь трапа. Лев приземлился на бетон без звука, повёл гривой, стряхивая морось, и потрусил в сторону города. Ему не нужны были ни кареты, ни кортежи.

Шипа и Ворон ушли ещё проще. Кошка перетекла через край аппарели и растворилась в сером воздухе, ворон снялся с швартовочной балки и пропал между каплями.

Бригаду из реанимобиля я узнал по походке старшего. Лемигов, старший фельдшер, шёл к аппарели, сутулясь под моросью, с укладкой через плечо, и за тридцать лет на муромской скорой эта сутулость вросла в него вместе с привычкой не бегать там, где можно идти быстро.

— Илья Григорьевич, — сказал он вместо приветствия и кивнул на каталку. — Принимаем?

— Принимаем. Перекладывание на счёт, переход на ваш аппарат после фиксации. Дама перенесла операцию на стволе мозга, любой рывок трубки нам обойдётся дорого.

— Понял вас.

Дальше мы работали молча. Транспортный монитор встал в ноги каталки, Ника перебросила инфузионные линии, я двумя ладонями придержал голову Анны, и на «три-четыре» пары рук перенесли её на носилки реанимобиля плавно, как переносят чашу, налитую до краёв.

Аппарат бригады подхватил дыхание со второго вдоха. Цифры на транспортном мониторе мигнули и устоялись, восемьдесят семь на пятьдесят пять, пульс семьдесят восемь, сатурация девяносто шесть. Морось оседала на простыне, а Лемигов накрыл носилки термоодеялом по самый подбородок пациентки, оставив свободным только лицо с трубкой.

Балков подошёл, когда носилки уже вкатывали в карету.

— Кортеж построен, мастер-целитель. Головная машина моя, замыкающая, лейтенанта Сухова. До больницы пятнадцать минут, перекрёстки нам обеспечат.

— Кто обеспечит?

— Городская полиция предупреждена ещё с борта, — он помолчал и добавил без выражения, глядя на носилки: — Приказ магистра Серебряного о доставке пациентки в Москву я не отменял. Я его отложил до стабилизации. Формулировку рекомендую запомнить, она нам обоим еще пригодится.

Капитан развернулся и пошёл к головному джипу, не дожидаясь ответа. Я посмотрел ему в спину, на ровные плечи человека, который только что в одной фразе разложил для меня всю свою позицию, присягу, приказ и лазейку между ними, найденную им самим. С таким офицером можно было иметь дело. До первого прямого приказа.

В салоне реанимобиля я сел у изголовья, Ника устроилась напротив, на откидном сиденье у борта. Лемигов захлопнул задние двери. Карета тронулась мягко, набрала ход, и за окнами поплыла объездная — мокрый асфальт, берёзовый подлесок в клочьях тумана, синие отблески маяков на встречных столбах. Сирену Лемигов не включал, берёг утренний город. От этого вой ветра за бортом слышался отчётливее.

Анна лежала с закрытыми глазами. Морось высохла на её лице, кожа была восковой, с серым подтоном долгой