Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

за свои стены и боятся посмотреть за них. Нравоучение вышло длинным и таким занудным, что Фырк закатил глаза. Я поморщился, можно было обойтись и без полного аттракциона на одного неподготовленного пожилого хирурга.

— Вы бы поаккуратнее с человеком, — сказал я в пространство. — Его сегодня уже один раз приложило.

— А смысл прятаться? — рыкнул Ррык, и стойка с инфузоматами тихо задребезжала от его баса. — Люди не верят своим глазам, даже когда глаза им честно показывают. Слышь, человек. Не веришь, не смотри. Мне несложно. Сейчас вот растворюсь, будет тебе пустая палата и спокойная совесть.

Лев демонстративно начал терять плотность по краям, и Шаповалов вдруг вскинул ладонь:

— Стой! То есть… не надо. Не растворяйся. — Он нервно, коротко хохотнул, провёл обеими руками по лицу, словно умываясь без воды. — Раз уж я всё равно того… Ладно. Ладно! Верю. Лев в реанимации, ворон под потолком, белка читает мне лекцию о смысле бытия. Прекрасно. Замечательно. — Он опустил руки и посмотрел на меня уже другими глазами, потерянными, но включившимися. — И что вся эта… гвардия делает в моей реанимации, Илья? Только давай без «параллельных слоёв». По существу.

Вот теперь это был прежний Шаповалов. Шок прошёл нижнюю точку и начал отступать, уступая место профессиональному любопытству.

— По существу так по существу. — Я придвинул второй стул и сел напротив. — Эти пятеро со мной не для красоты. Мы готовим операцию. Не в этой больнице и не на одном пациенте. Помните, чем закончилась наша поездка на юг? Кристалл в голове моей матери, это не случайная опухоль и не каприз природы. Это работа установки, которая выкачивает из живых людей Искру и запечатывает её. Одну такую установку, прототип, я видел своими глазами. А сейчас где-то в Восточной Европе достраивают вторую, промышленную, на поток. И человек, который за этим стоит, не остановится на одной матери. Нам нужно найти эту установку до того, как её запустят. Зовут его Григорий Радулов.

Я бросил это имя, как бросают в разговоре любое, продолжил бы дальше, но боковым зрением поймал движение.

Лицо Шаповалова дёрнулось.

Кожа на скулах побледнела, зрачки коротко прыгнули вширь. Мгновение, и всё вернулось на место, и сам он, я уверен, не заметил, что выдал себя. Я бы тоже пропустил это, поглощённый рассказом.

Ника не пропустила.

— Стоп. — Она подняла руку, и в боксе стало тихо даже от духов. — Игорь Степанович. А вы что, знали?

Шаповалов повернулся к ней слишком ровно, слишком спокойно той спокойностью, которую человек надевает на себя силой.

— Что знал, Вероника? О чём ты?

— Илья до этого ни разу при вас не сказал, что Радулов, его отец. — Ника говорила мягко, почти ласково, но не отводила глаз. — Он сказал «человек, который за этим стоит». А вы дёрнулись не на «установку», не на «выкачивает Искру». Вы дёрнулись на фамилию. И не как человек, который услышал её впервые. Так дёргаются, когда называют то, что давно велено держать при себе. Нас, лекарей, микромимикой не проведёшь, вы это лучше меня знаете. Сами тому учили.

Я медленно перевёл взгляд с жены на наставника. Ника попала в самую десятку, я понял это по тому, как застыло лицо Шаповалова, он не возмутился, не отмахнулся, не сказал «что за чушь». Невиновный человек на её слова рассмеялся бы. Шаповалов молчал.

— Игорь Степанович, — сказал я, и в голосе у меня прорезалось железо. — Говорите правду. Вы знали, кто мой отец?

Шаповалов вздохнул. Тяжело, всей грудью, и на этом выдохе как-то сразу осел в стуле, постарел. Я видел такое у пациентов в момент, когда они перестают бороться с диагнозом и принимают его, будто из человека выпускают часть воздуха, на котором он держался.

— Знал, — сказал он. — Давно знал, Илья. С того дня, как ты впервые переступил порог моего отделения зелёным интерном с дипломом и гонором.

В боксе стало очень тихо. Даже Фырк перестал хрустеть невидимыми орехами.

— И не я один. — Шаповалов смотрел в пол, на свои ботинки, на ключи в руке. — Анна Витальевна знала. Игнат Семёнович Киселёв знал. Вся старая верхушка. Нам в своё время эту информацию довели. Сверху, по закрытой линии, и обязали молчать, не подпиской, хуже. Обязали так, что мы и между собой об этом не говорили, даже втроём за рюмкой. Я уже думал, что унесу с собой.

Я стоял и переваривал. Получалось, что половина людей, которых я знал с первого дня в этой больнице, Шаповалов, гонявший меня по дежурствам, Кобрук с её ледяной точностью, осторожный Киселёв, все они смотрели на меня и видели не просто способного хирурга. Они видели сына Радулова. Молчали, приглядывали, носили в себе чужую тайну про меня, пока я и сам не подозревал, чей я. От этой мысли по спине прошёл холодок. Я-то думал, что начинал здесь с чистого листа.

— Кто довёл? — спросил я. — Гильдия? Канцелярия? Откуда верхушка провинциальной больницы вообще знает о беглом магистре имперского розыска?

— Илья, — Шаповалов поднял голову, и в глазах его стояла такая усталость, что я осёкся. — У меня в палате лев размером с твою машину, ворон цитирует мне философов с карниза, а белка вымогает орехи. У меня внутри сейчас всё перевёрнуто, мозг отказывается складывать два и два. Я нёс это молча и ещё несколько часов как-нибудь донесу. Давай так. Мы спасём твою мать. Сегодня, сейчас, всеми силами. А вечером, когда она будет дышать сама, мы сядем с тобой вдвоём, я достану ту бутылку, что берегу с позапрошлого юбилея, и расскажу тебе всё. От самого начала и до конца, без купюр. Тебе это важно знать, и ты узнаешь. Но не между львом и вороном, ради всего святого. Дай старику собрать себя обратно.

Я смотрел на него и понимал, что давить дальше, это бесчеловечно. Человек держался на пределе, и линия эта была видна невооруженным глазом, лёгкая дрожь в руках, испарина на залысинах, взгляд, который то и дело срывался на льва и тут же возвращался. Выжать из него признание прямо сейчас я, может, и сумел бы. Но цена была бы такой, что я перестал бы уважать себя.

— Хорошо, — сказал я. — Вечером. С коньяком и без купюр, я запомню. Но вечер наступит сегодня, Игорь Степанович, а не через