Ещё не люди - Михаил Валерьевич Булыух

рассмотреть его собственную голову: широкие скулы, сильно выступающее лицо, мощная нижняя челюсть, высокий гребень на черепе. Если память о палеоантропологии не совсем подвела, я видел одного из ранних парантропов. Какого именно, по живой морде я определять не собирался. За миллионы лет меня уже достаточно раз наказывала уверенность в таксономии по одному взгляду.

Он промыл порез водой, приложил размятую растительную массу и туго обмотал бедро полосой кожи. Делал это без суеты, явно не впервые. Затем поднялся, проверил ногу и только после этого подошёл ко мне. Я ожидал чего угодно, кроме того, что произошло дальше.

Самец сел напротив, посмотрел прямо в лицо и показал знакомую последовательность: внимание, вопрос, личность. Потом добавил знак, которым мы со Счастьем обозначали разумного собеседника, способного понимать сложный ответ. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедиться, что я не принимаю случайные движения за знакомые жесты из-за удара по голове.

Я ответил своим знаком имени: рука к груди, затем тот самый жест, который когда-то Счастье придумала после моих прыжков и попыток обнимать её в день узнавания; так в нашем языке обозначалась Радость.

Самец на несколько секунд замер, а потом медленно повторил мой знак, причём правильно, с тем маленьким уточнением положения кисти, которое не имело смысла для окружающих и существовало только внутри нашего языка. После этого сомнений не осталось: внутри тела парантропа находилось сознание, которое знало язык Счастья и, следовательно, почти наверняка принадлежало ещё одному человеку из XXI века. Я сразу спросил, как он себя называет.

Ответ оказался длиннее, чем ожидалось. Сначала он показал прошлое, очень далёкое прошлое, затем человека, имя и отрицание. Я решил, что он не хочет называться, и раздражённо повторил вопрос. Он снова показал: прежнее имя, память, исчезло. Потом указал на себя и сделал знак смерти. С первого раза я его не понял, поэтому он повторил последовательность, добавил личное обозначение и связал оба жеста вместе. Если переводить на русский без всех промежуточных уточнений, получалось: «Теперь меня зовут Смерть».

Имя показалось настолько демонстративным, что я решил, будто неправильно понял. Пришлось переспросить ещё дважды. На третий раз самец уже заметно раздражался и ткнул пальцем в мёртвого Короткого, потом в себя, снова показал личное имя и вопросительно посмотрел на меня. — Ладно, будешь Смертью, раз тебе так хочется, — сказал я вслух по-русски. Наружу вышла короткая последовательность грубых звуков, на которую обернулись несколько парантропов; Смерть тоже посмотрел на мой рот и показал вопрос.

Пришлось объяснять, что это была человеческая речь и что смысла в этих звуках для нынешнего тела всё равно почти нет. Он понял не сразу, попробовал сам произнести что-то человеческое, получил рычащий набор слогов и неожиданно рассмеялся. Я тоже не удержался. Ситуация была отвратительной, вокруг лежала моя убитая семья, руки были связаны, а напротив сидел виновник в теле парантропа и смеялся над собственным произношением. Именно поэтому смех закончился у меня быстрее.

5

Развязал он меня только на следующий день. До этого группа успела уйти от места бойни, а я шёл со связанными руками и старался не падать на неровной земле. Смерть прихрамывал, но держался впереди. Никто из его людей не пытался помочь ему, зато несколько взрослых мужчин следили за каждым движением гораздо внимательнее, чем требовалось для обычной осторожности. Один из них решился к полудню.

Он был немного меньше Смерти, но крупнее остальных, с широкой грудью и старым шрамом поперёк носа. Пока лидер остановился возле кустов и снимал повязку с ноги, Шрамоносый подошёл слишком близко, выпрямился, распушил шерсть на плечах и несколько раз резко ударил ладонями по земле. Смерть сначала даже не поднялся. Посмотрел на него, показал короткое предупреждение и продолжил осматривать рану. Шрамоносый принял это за слабость. Подхватил камень и бросил с нескольких метров.

Смерть успел повернуть плечо. Камень попал в коровую пластину, сбил верхний край и отлетел. Удар наверняка был болезненным, но кость осталась цела. Шрамоносый сразу пошёл вперёд с длинной палкой, обожжённой на конце. Первый укол пришёлся в грудь. Острие заскребло по коре и ушло в сторону. Смерть отступил на полшага, не позволяя ему перенести удар на открытую ногу, а затем перехватил древко левой рукой и дёрнул противника к себе. Топор он держал в правой.

Шрамоносый попытался отпустить палку, но поздно. Первый удар пришёлся в ключицу, второй в бок головы. После второго тот упал, однако Смерть продолжил ещё несколько раз, пока мужчина не перестал двигаться. Потом медленно оглядел остальных взрослых самцов. Никто больше не приблизился.

Я смотрел на доспех уже без прежнего мистического впечатления и видел его ограничения. Пластины сместились после камня, между ними оставались щели, ноги почти не были защищены, лицо и кисти тоже. Хороший удар в колено или висок закончил бы драку иначе. Преимущество заключалось не в неуязвимости. Смерть знал, куда подставить защищённое плечо, где нельзя позволить противнику зайти сбоку и как быстро воспользоваться секундой, которую давал неудачный удар по коре. После драки он подошёл ко мне, достал каменный нож и разрезал ремень на запястьях. Я растирал затёкшие руки и ждал объяснения. Смерть показал, что не станет особенно возражать, если я попытаюсь его убить. Я решил, что опять понял неправильно и заставил его повторить мысль подробнее. Его нынешняя группа уже знает, как убивать, как устраивать засады и как делать часть оружия. Если он умрёт, они не забудут всё в тот же день. Сам он родится в другом месте и сможет начать сначала с новой группой. — Очень удобно, — пробормотал я человеческими словами, после чего пришлось жестами объяснять смысл собственного раздражения. Смерть усмехнулся и показал, что именно поэтому держать меня связанным неинтересно.

6

Следующие дни оказались самым странным путешествием за всё время после смерти Счастья. Я шёл среди группы, уничтожившей мою семью, ел рядом с ними, спал на краю общего места отдыха и разговаривал с их лидером о мире, которого вокруг не существовало. При этом сами парантропы постепенно перестали восприниматься как одинаковые бойцы.

Старая самка с рваной губой терпеть не могла подростка, который постоянно лез к её пище, но позволяла маленькой дочери другой женщины спать рядом. Молодой мужчина с короткими пальцами боялся крупных птиц сильнее, чем кошек, и при каждой тени первым нырял под куст. Одна из самок неизменно находила воду раньше остальных, зато не умела раскалывать твёрдые плоды даже удобным камнем и после нескольких неудачных попыток сердито отбрасывала и плод, и камень.

Особенно я