Фантастика 2026-94 - Николай Владленович Басов

— Стойте.

Все замерли.

— Слышите?

Артём прислушался. Сначала ничего. Потом — очень далеко, будто из-под земли — донёсся звук. Низкий, гудящий, похожий на удар в колокол, только гораздо глубже. Такой звук не услышишь ушами — его скорее чувствуешь грудной клеткой, костями.

Гул повторился. Дольше. Громче.

— Лавина? — неуверенно спросил Слободин.

— Нет, — отозвался Кривонищенко. — Лавина рычит по-другому. Это что-то… ритмичное.

Гул прозвучал в третий раз — и внезапно оборвался. Тишина навалилась такая плотная, что заложило уши.

— Может, военные учения? — предположила Зина. — Там, за горами, полигон какой-нибудь?

— Не слышал про полигоны в этих местах, — покачал головой Дятлов. Но добавил уже увереннее: — Ладно, идём. Не останавливаться.

Они пошли дальше, но темп сбился. Все прислушивались, оглядывались. Гул больше не повторился.

Артём заметил, что Дятлов то и дело бросает взгляд на компас. Стрелка вела себя спокойно, но командир всё равно проверял её каждые пять минут.

Он тоже боялся, понял Артём. Просто не показывал вида.

Глава 7. Перевал

Глава 7. Перевал.

После обеда, когда солнце начало клониться к закату, они наконец увидели перевал. Он открылся внезапно: лес кончился, и впереди, за пологим склоном, поднималась седловина между двумя вершинами. Снег там лежал неровно, косыми полосами, будто кто-то гигантской метлой замёл его в одну сторону. Над перевалом висела странная, мутноватая дымка — не туман, не облако, а что-то среднее, полупрозрачное, шевелящееся, как желе.

— Холатчахль, — тихо сказала Люда Дубинина. — Гора мёртвых.

Никто не засмеялся, не было шуток и подколов в её адрес, все ощущали внутри какое-то странное чувство.

Дятлов смотрел на перевал долго. Потом обернулся к группе.

— Лагерь разобьём здесь, на границе леса. Завтра с утра выходим на перевал, делаем необходимые замеры, ставим палатку для отчёта — и возвращаемся. Если повезёт, к вечеру уже будем спускаться.

Артём шагнул вперёд.

— Игорь, можно тебя на секунду?

Дятлов вздохнул. Вздохнул так, как вздыхают, когда знают, что разговор будет тяжёлым, но деваться некуда.

— Давай.

Они отошли в сторону, за толстый ствол дерева. Из-за палатки уже доносились голоса — ребята ставили её, спорили, кому сегодня дежурить по кухне. Обычные, живые голоса.

— Игорь, последний раз прошу. — Артём говорил быстро, почти шёпотом, но с таким нажимом, что слова резали морозный воздух. — Не ходи туда. Обойди. Сделай круг. Скажи группе, что передумал, словом придумай что угодно — метеорологи не рекомендуют, опасность лавин, снежный покров не надёжный. Я не знаю…Но не ходи на этот перевал!

Дятлов молчал. Смотрел на свои лыжи.

— Я тебя умоляю, Игорь,— Артём схватил его за рукав. — Я не знаю, что там произойдёт. Я не знаю как. Но я знаю, что что-то произойдёт страшное и вы не вернётесь. Все вы— девять человек включая и меня. Я это чувствую каждой клеткой. Это не суеверие. Это знание. Я не могу объяснить откуда, но оно у меня есть. И если ты хоть немного мне веришь — ну не как шпиону или сумасшедшему, а как человеку, который пришёл чёрт знает откуда, чтобы вас спасти — то послушайся меня. Пожалуйста. Ради них, ради Зины, ради Люды, ради Семёна, ради Коли. Ради всех!

У Дятлова дрогнуло лицо. На секунду — всего на секунду — Артём увидел в его глазах сомнение. Самую малость. Тень сомнения, а потом Игорь покачал головой.

— Артём, — ответил он почти ласково, как говорят с больным ребёнком. — Ты хороший человек. Но то, что ты говоришь — это не знание. Это страх. Страх перед неизвестным. Он понятен, он естественен. Но нельзя позволять ему управлять тобой. Нельзя принимать решения, основанные на чувствах.— Аккуратно освободил рукав из пальцев Артёма.— Команда решила идти. Я — командир. Я не могу отменить решение группы только потому, что у одного из нас “плохие предчувствия”. С плохими предчувствиями по горам не ходят, а сидят дома, а мы должны верить в реальность. А реальность такова: перед нами обычный перевал, который проходили десятки групп. И мы пройдём. И вернёмся. И ты сам будешь смеяться над своими страхами после возвращения.

Он положил руку Артёму на плечо и сжал её несильно, как старого друга.

— Отдыхай сегодня. Завтра трудный день. И — спасибо. Правда, за то, что пришёл, за то что беспокоишься о нас, но это ни к чему. Всё будет хорошо, вот увидишь.—

Он развернулся и пошёл к палатке. Твёрдо. Уверенно. Командир, который не имеет права сомневаться.

Артём остался стоять один под деревом.

Солнце село. С запада наползали тяжёлые, свинцовые тучи. Пахло снегом и чем-то ещё — горьким, металлическим, как запах грозы перед ударом молнии.

Он посмотрел на перевал. В сгущающихся сумерках седловина казалась чёрной прорезью — разрезом между мирами. Дымка над ней стала гуще, темнее.

Он пошёл к палатке. Ночь обещала быть долгой. Внутри палатки было тесно, душно, но и одновременно почти уютно. Спальники лежали вплотную, чьё-то плечо упиралось в бок Артёма, чьи-то волосы щекотали щёку. Кто-то тихо пел — кажется, Колеватов, старую туристическую “Бродят по небу шапки-ушанки”. Смеялись. Перешучивались. Обсуждали завтрашний подъём.

— Главное — фотографии сделать, — говорил Колеватов. — А то в институте не поверят, что мы дошли.

— Поверят, — отвечал Золотарёв. — Если уши не отморозишь.

Артём лежал с открытыми глазами, слушая их голоса, и думал: “Это, может быть, последняя ночь. Для кого-то — точно последняя. А они смеются. Поют. Не знают”. Где-то далеко, со стороны перевала, снова донёсся тот низкий гул. На этот раз тише, глуше, будто из-под земли. Никто, кроме Артёма, его не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Он закрыл глаза. И почти сразу провалился в сон — тяжёлый, чёрный, без снов. А может, со снами. Просто утром он ничего не помнил.

Утро 1 февраля выдалось хмурым и тревожным. Солнце так и не показалось из-за туч — только бледное, молочное пятно угадывалось за пеленой низкой облачности. Снег за ночь стал жёстким, покрылся тонкой ледяной коркой, которая хрустела под лыжами, как битое стекло.

Артём под утро проснулся первым, сон уже не шёл, поэтому просто лежал в палатке, слушая, как дышат ребята, и считал минуты до рассвета.

Завтракали молча, быстро. Ели сухари, запивая горячим чаем из