Фантастика 2026-94 - Николай Владленович Басов

общего котелка. Говорили мало, деловито — о том, кто какое снаряжение несёт, кто будет фотографировать, сколько времени займёт подъём. Никто не вспоминал ни о странном свечении, ни о ручье, текущем вверх, ни о вчерашнем гуле. Будто сговорились всё забыть.

Артём смотрел на них и думал: “Как же вы не понимаете. Как же вы не чувствуете”.

— Артём, ты с нами? — спросил Дятлов, застёгивая рюкзак. В голосе не было насмешки. Только спокойная констатация факта: ты теперь часть группы, так что решай.

— С вами, — ответил Артём. Голос не дрогнул. Он для себя уже решил: будет рядом до конца, а там пусть будет, что будет…А если повезёт может и удастся предотвратить. Хотя верилось в это с трудом.

Вышли около девяти. Перевал был виден уже открыто — седловина между двумя вершинами, покрытая косыми снежными нашлёпками, похожими на языки. Ветер здесь чувствовался сильнее: он дул с запада, ровный, холодный, безжалостный, и нёс с собой мелкую снежную крупу, которая колола лицо, как песок.

— Красиво! — крикнул Колеватов, пытаясь перекричать ветер. Он уже достал фотоаппарат и щёлкал на ходу, то и дело отставая, чтобы поймать удачный кадр.

— Не отставай! — рявкнул Дятлов. — В такую погоду нечего разбредаться!

Подъём был пологим, но тяжёлым. Снег под настом оказался рыхлым, лыжи то и дело проваливались, приходилось вытаскивать их, обливаясь потом под несколькими слоями одежды. Артём чувствовал, как ноет нога, но боль уже стала привычной, почти родной. Он шёл, переставляя палки, и смотрел в спину идущей впереди Люды Дубининой. Её яркая шапка мелькала между снежными вихрями, как маленький огонёк.

Огонёк, который скоро погаснет.

Он отогнал эту мысль.

К одиннадцати утра они вышли на седловину. Ветер здесь стал не просто сильным — он стал яростным. Он дул так, что невозможно было стоять прямо: приходилось наклоняться вперёд, упираясь палками, как в бурю на корабле. Снег летел не сверху, а горизонтально, сек лицо, забивался под воротники, в рукава, за шиворот. Температура, наверное, упала градусов до двадцати пяти, но из-за ветра казалось, что все пятьдесят.

— Ставим палатку! — заорал Дятлов, перекрывая ветер. — Здесь, на ровном месте! Быстро, пока руки не отморозили!

Палатку ставили всем миром. Это было нелегко: полотно хлопало, вырывалось, норовя улететь в снежную мглу. Колеватов и Тибо-Бриньоль держали стойки, Зина и Люда вбивали колышки в промёрзшую землю — точнее, пытались, потому что земля под снегом оказалась каменистой, остальные расчищали место вокруг насколько это было возможно при такой погоде. Артём помогал, насколько мог, но его нога ныла всё сильнее, и он чувствовал, что через несколько часов она вообще откажется его слушаться.

Наконец палатку установили. Дятлов распорядился немедленно разжечь примус — готовить обед, отогреваться. Внутри, прижавшись друг к другу, они сидели в тесноте, пили чай, ели тушёнку из банок. Говорили мало — все устали, все замёрзли, но настроение было приподнятое.

— До чего дошли! — сказал Кривонищенко, жуя сухарь. — До самого перевала. Теперь надо только спуститься и в отчёте написать.

— Не спускаться, — поправил его Золотарёв. — Идти дальше. До Отортена. Мы же не просто так шли.

— Это да, — кивнул Кривонищенко. — Но главное — перевал позади.

Артём молчал. Он сидел у самого выхода из палатки, поджав колени к груди, и слушал. Ветер за брезентом выл на разные голоса — то басом, то тонким, жалобным свистом. Ему казалось, что в этом вое есть что-то осмысленное. Что ветер поёт. Или что-то поёт через ветер.

После обеда Дятлов предложил сделать несколько фотографий для отчёта. Вылезли из палатки по очереди — быстро, чтобы не замёрзнуть. Колеватов снимал группу у палатки, потом отдельно каждого. Артём отказался фотографироваться, сказал, что не турист, а так, попутчик. Колеватов пожал плечами и не настаивал.

— Вот тут хорошо, — сказал он, пристраивая фотоаппарат на рюкзак для устойчивости. — Игорь, встань правее. Да, так. Зина, улыбнись.

Зина улыбнулась. На снимке, который никогда не будет проявлен в той реальности, улыбка получилась вымученной — ветер и холод не располагали к веселью. Но никто этого тогда не знал.

После фотосессии Дятлов оглядел группу.

— Так, ребята. План такой: сейчас мы начинаем спуск на обратную сторону перевала, к верховьям реки Лозьвы. Там, по карте, есть склон, удобный для ночёвки. Выйдем засветло, успеем. Вещей много не брать, часть припасов и всё остальное оставляем здесь в лабазе, — на обратном пути заберём. Только наложите сверху веток, чтобы проще потом было найти.

— А если метель начнётся? — спросил Слободин.

— Успеем до метели, — уверенно ответил Дятлов. — Да и какая метель при таком ветре? Снега нет, всё сдуло.

Он ошибался. Оба раза.

Они двинулись на спуск около трёх часов дня. Ветер не утихал, но теперь дул в спину, что делало путь чуть легче. Артём плёлся последним, часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Нога болела и не просто ныла — она стреляла при каждом шаге, и он понимал, что долго так не протянет. “Держись, — сказал он себе. — Ещё несколько часов. Потом ночёвка. Завтра — назад”— Во всяком случае хотелось в это верить.

В какой-то момент он поднял глаза и замер. Склон, по которому они спускались, был странным. Слишком правильным. Будто кто-то гигантским ножом срезал землю под одним углом, без единого камня, без единой морщины. И снег лежал на нём не так, как везде, — не ровным слоем, а волнами, длинными параллельными полосами, уходящими вниз, в белую пустоту.

— Странное место, — сказал он ни к кому не обращаясь.

Тибо-Бриньоль, шедший чуть впереди, обернулся.

— Что ты сказал?

— Ничего. Идём.

Они спускались дальше.

К вечеру ветер начал стихать. Небо очистилось, даже показались звёзды — холодные, острые, как иглы. Температура упала резко, градусов до тридцати, но в отсутствие ветра это было терпимо.

Дятлов нашёл место для ночлега — пологий склон, защищённый с трёх сторон невысокими каменными грядами. Здесь почти не чувствовалось ветра, и снег лежал глубокий, рыхлый — можно было выкопать яму для палатки, чтобы теплее было.

— Ставим здесь, — скомандовал он. — Завтра утром — обратно на перевал, забираем палатку и домой.

— Домой, — повторила Зина тихо, и в голосе её прозвучало такое облегчение, что у Артёма сжалось сердце.

Она ещё не знала, что домой она не вернётся. Никто из них не вернётся.

Палатку ставили