Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

к башне, усиливалось. Невидимая сила давила на плечи, сжимала виски и заставляла сердце биться чаще. Мои десять рун реагировали на эту мощь, пульсируя под кожей в унисон с чужой энергией.

В отличие от Волховского и других членов Совета, обладатель ауры не считал нужным заботиться об окружающих и Рунную Силу не сдерживал. Она изливалась из него подобно свету из маяка. Сила, накопленная веками. Сила, перед которой меркли все мои достижения.

На третьем этаже Волховский прервал подъем и шагнул в коридор, который охраняли четверо императорских гвардейцев. Рослые парни в черных мундирах стояли неподвижно, как статуи, их лица были скрыты под забралами глухих шлемов. На запястьях каждого из них светились не менее восьми рун — элитные воины, способные в одиночку противостоять целому отряду обычных солдат.

Мои провожатые остались на лестничной площадке, молчаливо застыв у перил. Мы с Волховским остановились в небольшом полутемном коридоре. Здесь горела всего пара светильников, и их тусклое пламя отбрасывало на стены причудливые, пляшущие тени. Давление чужой ауры стало почти невыносимым — виски ломило, перед глазами плыли радужные круги.

— Руки вытяни! — приказал Волховский.

Я повиновался, вытянув вперед сведенные запястья. Рунные наручники холодно блестели в полумраке, руны на них тускло мерцали, подавляя мою Силу. Странное, унизительное ощущение — быть лишенным того, что стало неотъемлемой частью меня. Словно лишиться руки или глаза.

Волховский достал из кармана небольшой амулет — невзрачный кусочек металла, покрытый сложной вязью рун. Он приложил его к замку наручников, он щелкнул, и браслеты разомкнулись.

Рунная Сила хлынула по моим венам горячей волной, наполняя тело забытой мощью. Я глубоко вдохнул, наслаждаясь этим. Десять рун пульсировали под кожей, отвечая на каждый удар сердца. Я перестал быть калекой.

— Тебя ожидает Император, — шепнул Волховский, наклонившись к моему уху. — Не дерзи и дурную удаль не показывай! Горе у князя! И у тебя горе!

— Какое горе⁈ — недоуменно спросил я, машинально потирая освобожденные запястья.

Старик не ответил. Он лишь пристально смотрел мне в глаза несколько бесконечных секунд — изучающе, сочувственно, почти по-отечески. Его выцветшие голубые глаза, еще недавно холодные и бесстрастные, теперь казались живыми. Почти человечными.

А затем он отвернулся и пошел вперед, к массивной двери в конце коридора. Его трость снова застучала по каменному полу, отмеряя последние шаги к неизвестности.

Судя по мощи давления Рунной Силы, меня привели действительно к Императору. Больше некому. Даже среди членов Совета я не чувствовал никого, кто мог бы сравниться с этой всесокрушающей аурой. Она была подобна океану — бездонному, бескрайнему, таящему в своих глубинах такую мощь, что от одной мысли о ней перехватывало дыхание.

Но зачем самодержец потратил свое драгоценное время на визит в Крепость, где завтра мы должны были встретиться с его дочерью? Что заставило его бросить государственные дела и прилететь сюда из Великого Новгорода в сопровождении стариков из Совета?

Мы остановились перед резной, потемневшей от времени дверью. Возникший из ниоткуда гвардеец — десятирунник, не ниже, судя по мощи его ауры, мазнул меня равнодушным, ничего не выражающим взглядом. Его лицо не выражало эмоций, но я чувствовал напряжение — он был готов убить меня в любой момент, если я проявлю агрессию.

Гвардеец кивнул Волховскому — коротко, почти незаметно, и отворил дверь.

Старик пропустил меня вперед, и я вошел внутрь.

Небольшой кабинет был обставлен довольно скромно. Письменный стол из темного дерева — массивный, основательный, покрытый бумагами и пергаментами. Два кресла для посетителей — удобные, с высокими спинками, обитые потертой кожей. Стеллаж вдоль одной из стен, заполненный книгами в старинных переплетах и охотничьими трофеями — в основном черепами Тварей.

Император стоял у окна и задумчиво глядел во двор Крепости. Его могучая фигура вырисовывалась на фоне вязкого утреннего света — широкие плечи, прямая спина, руки, заложенные за спину. Он не обернулся на звук открывшейся двери, видимо, не считая нужным тратить слова на дежурные приветствия.

— Он чист, — коротко сообщил Волховский, сделал шаг назад и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Мы остались одни — я и самый могущественный человек в Империи, который держал в своих руках мою судьбу.

— Доброе утро, князь, — сказал я и замолчал, не зная, что еще добавить.

Мой голос прозвучал глухо и неуверенно. Слова казались неуместными, пустыми, лишенными смысла. Фальшивыми от начала и до конца, потому что меня заковали в рунные наручники и привезли на встречу с Императором насильно.

Новгородский повернулся. Медленно, очень медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом.

Он был преисполнен горем — таким глубоким, таким всепоглощающим, что у меня перехватило дыхание. Он выглядел как человек, потерявший все. Как отец, похоронивший свое дитя.

И в этот момент я понял. Понял с той ужасающей ясностью, что Веслава мертва.

Император подошел ко мне. Его шаги были тяжелыми, неуверенными — шаги человека, раздавленного горем. Он положил руки на мои плечи — тяжелые, сильные ладони, способные одним ударом сломать хребет любому воину — и посмотрел мне прямо в глаза.

От этой близости начало ломить в висках и мутить. Разница в Силе была слишком велика — его аура давила на меня, сминала и подавляла. Мои десять рун не могли противостоять его чудовищной мощи. Князь мог убить меня одним усилием воли — просто раздавить, как букашку, даже не прибегая к оружию.

Мы оба молчали. Секунды тянулись, и где-то глубоко внутри меня начал зарождаться страх. Не страх смерти — к ней я давно привык. Страх правды. Страх услышать то, что я уже знал, но отчаянно не хотел признавать.

— Веславу убили, — тихо произнес Император, продолжая пристально смотреть мне в глаза.

Пол ушел у меня из-под ног. Комната качнулась и поплыла перед глазами — стены, потолок, мебель — все смешалось в одну размытую акварельную картинку. Я почувствовал, как руки Императора сжались на моих плечах, удерживая меня на ногах, не давая упасть.

Веслава мертва.

Слова не укладывались в голове. Они были бессмысленными, невозможными, абсурдными. Веслава не могла умереть. Она была наследницей престола, дочерью самого могущественного человека в Империи. Княжна Новгордская была защищена лучше, чем любой другой человек в этом мире.

Я не любил Веславу. Наш брак был политической сделкой, продиктованным холодным расчетом. Она дала мне возможность отомстить за погибшую семью, я дал ей право на Псковское княжество. Между нами не было любви — только взаимовыгодное сотрудничество, но смерти ей я не желал.